Яся Белая – Выкупи меня (страница 47)

А он, сука, как всегда немилосердна. И глумится надо мной противным голосом этого деда:

— Валентина, — тянет он приторно, — твой выход.

Мама не входит — вплывает в комнату, гордая и величественная, как королева. Я могу сколько угодно спорить с ней, ругаться, злиться, обижаться, но она — моя мать. И я люблю её такой, какая есть. Совершенно не хочу думать о ней плохо.

Нет, в отличие от других детей, я, честно сказать, никогда не окружал свою мать ореолом святости. Я прекрасно знаю: она — акула крупного бизнеса. А там — или жрёшь ты, или тебя. С потрохами. Так что не до сантиментов. Но — одно дело знать, как ловко твоя мать объёбывает конкурентов, совсем другое — что она устроила весь этот цирк…

— Ради чего? — озвучиваю мысль, выныриваю из рыжего плена Никиных волос и гляжу ей прямо в глаза. — Зачем ты устроила всё это, мама?

Она опирается на каминную полку, достаёт толстую сигарету (мама, ты куришь?), затягивается, не смотрит на нас, но произносит уверенно и твёрдо, как всегда, когда говорит о важном:

— Ради тебя, Арис, — грустно хмыкает. — Я всё делала только ради тебя, мой мальчик.

— Ради меня? — вскидываю брови. — Вмешалась в моё сознание?! И в сознание отца… Не боялась, что это может иметь последствия?

— Да брось, — хмыкает. — Ты был ребёнком. Ты и не понял, что произошло. А твой отец… Да он и так был не от мира сего. Жил в своих теориях и гипотезах… Никому — уж будем честны! — и на хер не нужных. — Затягивается, картинно выпускает дым. — Права была Танька, когда пыталась увести их со Славкой разработки хоть в какое-то практическое русло. Так нет же! Мы не такие! Мы — благородные учёные и за мир во всём мире! — Выплёвывает слова, словно мечет ножи. И каждый попадает точно мне в сердце. Дышится уже хреново. Но она продолжает — видимо, долго копила злость и теперь хочется выплеснуть, чтобы не захлебнуться ею: — Знаешь, почему они оба вышли из проекта? «Лотос» курировался военными. И когда генерал, от имени которого там всё велось, стал заявляться на исследования и совать свой нос в их микроскопы, тут-то оба гордеца и грохнули заявления на стол. А на дворе, между прочим, были девяностые. Их НИИ доживал последние дни. И нужно было или официально «ложиться» под военных и отдавать себе отчёт, что ты делаешь оружие нового поколения и гордиться этим. Или… сдыхать — голодным, но гордым. Эти два идиота выбрали второе. А то было делать мне? С маленьким ребёнком на руках? Слава дурно влиял на Ваню. Мне срочно надо было разрушить их тандем. А тут Танюша — земля сестрёнке будет пухом — проболталась, что работает сейчас над проектом, который позволяет купировать воспоминания и даже больше — создавать новые, удалять целые отрезки из памяти. Вот только попробовать не на ком, сетовала сестра. Тут я и предложила тебя, Арис, и папу твоего ненормального, помешавшегося на желании побрататься со своим обожаемым Славиком… — она прерывается.

Я тоже — перестаю дышать, замираю, зависаю между реальностями. И если бы не нежная девочка, которая тянется тоненькими пальчиками к лицу, смотрит взволнованно, шепчет ласковости — сдох бы от асфиксии. А так — делаю вздох, втягиваю густой дым, кашляю и выдаю:

— Пиздец! — это самое цензурное, что решаюсь вообще озвучить. Остальное — отборная четырёхэтажная матерщина. Такая вот реакция на услышанное. — То есть, ты решилась по сути угробить двоих человек… ради…

— Да ради вас я старалась! — со слезами восклицает она. — Где бы вы со своим папашей были, если бы не я! А так — ты в первой двадцатке списка Форбс!

— На хрен мне бы сдался твой Форбс! — отстраняю Нику, вскакиваю, подлетаю к матери и хватаю её за плечи. — Ты хоть понимаешь, что этим… убила отца! Ты убила его! Разве ты не видела, как он гаснет без любимой работы? Страдает без лучшего друга?! Ради нас? Да вспомни, кто был в нашем доме и за нашим столом? Деляги, рвачи, нувориши всех мастей. Те, кто в перестройку ловко выбились из грязи да в князи. Вспомни, как они смотрели на отца? С презрением! Как на какой-то отброс общества, на ненормального. А он вынужден был им всем улыбаться и пожимать руки… Он! Гениальный генетик! Который был в шаге от Нобелевской премии!

— Да что ты понимаешь! — взвивается мать. — Я любила его! Любила!

Она закрывает глаза руками и начинает рыдать: безудержно, ранено, так по-женски. Я ни разу за тридцать лет своей жизни не видел маму плачущей.

И меня ломает — острой, пронзительной, выворачивающей жалостью и почти неконтролируемой яростью. Полыхаю. Не знаю, как удерживаю себя в руках…

Любила — это слово, как пощёчина. Ударило наотмашь. Разве так любят? Убивая? Перекраивая чужую жизнь?

Оглядываюсь на своих друзей… Встречаю строгий взгляд Глеба и вдруг, словно холодной водой окатили, понимаю: любят… И убивают, чтобы спасти. Потому что отчаяние — плохой советчик. И осудить женщину, которая, по сути, оставалась одна с маленьким ребёнком на руках… ну, наверное, нужно быть на её месте. Она и впрямь тогда могла полагать, что так будет лучше для всех…

Не знаю, до чего бы додумался, если бы не писк сообщения. Ника хватается за телефон, что-то спешно просматривает. По мере чтения на её личике — как осколки в калейдоскопе — мелькают самые разные эмоции. Наконец, она вскидывает на меня глаза. Её — огромные, ярко-зелёные, влажные — полны особенного света. Так смотрит мадонна. Богиня. Так, что жизненно необходимым становится преклонить колени. Но — по доброй воле, а не потому, что так захотел какой-то «цветок»…

Она встаёт, не прерывая зрительного контакта, идёт ко мне. Берёт за руку. Второй ладошкой осторожно касается матери…

— Валентина Игнатьевна, — говорит она, и голосок дрожит от переполняющих чувств, — Аристарх, любимый… — меня начинает просто трясти от нежности, задыхаюсь, захлёбываюсь ею. Любит! Ника меня любит! На какой-то миг глохну от слишком шалого счастья, даже не слышу сперва, то говорит дальше… — оставим конфликты. Все совершают ошибки. Пусть прошлое будет в прошлом. Теперь… Теперь всё по-другому, заново. Потому что… — и мать понимает раньше меня, что Ника хочет сказать, почему теряется и подбирает слова, вижу, как осторожно она сжимает узкую ладошку моей жены… — В общем, когда меня обследовали — у меня брали кровь. И… — волнуется, переживает, подбирает слова, — … пришли анализы… Я… я… чёрт…

Муки Ники прерывает мама, которая… порывисто обнимает мою малышку…

Что? Мне не мерещится?

Мать гладит её по волосам, воркует:

— Ну, всё-всё, девочка… Умница моя… Спасибо тебе! — целует в щёку. — А то думала — не доживу, с этим-то донжуанистым оболтусом! — грозный взгляд на охреневшего меня.

Кто-нибудь объяснит, что вообще происходит? Почему Ника плачет? Что в анализах? Я сейчас чокнусь.

Почему Драгин с Темниковым смотрят на меня так, что готовы прыснуть со смеху. А Злотских барабанит пальцами по поручню кресла…

— Мама… — бормочу, не понимая ничего и, инстинктивно, как в детстве, ища её поддержки…

Но у мамы — моей железной, жёсткой мамы — сейчас у самой глаза на мокром месте.

— Что мамкаешь, как сосунок! — рявкает между тем грозно. — Славка с Ванькой сейчас, поди, пляшут там… Ну куда там попадают генетики?

— Почему? — по-прежнему не въезжаю я.

— Да потому что, гады, всё-таки добились своего! Породнились! Теперь по-настоящему… — и строгий взгляд на меня: — Хватай Нику, кружи, благодари, идиот! У вас будет…

Я охреневаю окончательно, потому что доходит. Мозг коротит от переизбытка эмоциональной инфы, давление шкалит, и я позорно хлопаюсь в обморок… С идиотской улыбкой до ушей…

Эпилог

У входа в палату я нервничаю.

Хотя уже сто раз прокрутила в голове предстоящий разговор. Но то ведь в голове… Мы лишь можем предположить. А куда кривая общения выведет — ни один специалист по коммуникациям не предскажет.

Вот и я не могу. В горле сохнет, пульс стучит в висках. Но хорошо одно — я больше не чувствую себя предательницей. Всё устаканилось и стало на свои местам.

Вздыхаю ещё раз, толкаю дверь и вхожу.

— Привет, — выпаливаю, чтобы не дать повиснуть напряжённой паузе.

— Привет, — хрипло отзывается он.

Меня пытливо рассматривают, но в голубых глазах нет злости. Там пляшут искорки веселья и радости.

— Ну, иди сюда, — он раскрывает объятия.

Кидаюсь к нему, обнимаю, всхлипываю.

— Вот дурёха! — ласково журит он. — Чего ревёшь-то?

— От радости, — признаюсь честно. — Вадька… Ваденька… живой!..

Он смеётся:

— Не дождёшься! Я тут собрался в крёстные напрашиваться, — и смотрит лукаво, — возьмёшь?

Глеб ему уже всё рассказал, и я рада этому. Сама не знаю, как бы признавалась. И тут — такая новость!

— Конечно!

— А твой Драконыч будет не против?

— Драконыч? — усмехаюсь я и невольно вспоминаю, каким стал Аристарх после известия. Я теперь хрустальная, на меня дышат и таскают на руках. Даже мои слова о том, что он, вообще-то, ещё не оправился от раны и швы могут разойтись от таких усилий, никак не действуют. Упрямство у Ресовских фамильное, это я уже поняла.

— Ну да, он крал принцессу, утащил в логово… кто ж, как не Драконыч?

Смеюсь:

— Ой, надо будет подколоть Ариса, а то, представляешь, он меня Сахарком зовёт!

Теперь уже неприлично ржёт Вадим, провоцируя меня поднять руку на раненного! Легонько шлёпаю по плечу:

— Уууу… — злюсь, — ничего смешного!