– Из этого следует, что даже после того как богини исчезли и пропали мифы и упоминания о них, они по-прежнему остаются богинями, а мы – ошибались. Из этого следует, что мифы можно написать заново. И такие достоверные, что и боги примут их за свои.
– Но ведь всегда остаётся Скрижаль Мироздания, где хранятся подлинные истории.
– Ровно до той поры, пока новый бог нового мира не начнёт свою Скрижаль.
– Ты думаешь, Гермес способен на такое? – сонно бормочу и трусь щекой о его чёрный с серым джемпер.
Люблю, когда Аид вот такой – домашний, в джемпере и джинсах. Одежда смертных только подчёркивает достоинства его стройной поджарой фигуры.
Аид хмыкает и снова нежно целует меня в волосы:
– Нельзя недооценивать противника, Весна. Если сомневаешься в его способностях, спроси Зевса, Посейдона, Гефеста, Афродиту, Аполлона и Ареса28. Да и потом – только одного из нас смертные назовут Трисмегистом.29 Только одного будут помнить, когда Зевса на небе сменит Единый. И он ведь уже создал свою Скрижаль. Изумрудную, как твои глаза30. И в ней нет нам места.
Я, конечно, перечитала много книг в библиотеке Тота, но мне никогда не было дела до трудов, в которых боги говорили о природе божественного. Поэтому об Изумрудной Скрижали не имела представления.
– Но если у него уже есть Скрижаль, зачем ему ещё одна?
– Изумрудная Скрижаль, конечно, великий текст, но это – писанина для избранных. Таким не поведёшь за собой массы. Смертным надо попроще и попонятнее. Нечто максимально доходчивое…
– Как фильмы, которые смотрят Загрей и Макария?
– Именно. Книги ушли в прошлое. Современности нужны красивые яркие картинки. И ты ведь прекрасно знаешь, что Гермес умеет такие создавать…
Я вздрагиваю, коснувшись воспоминания, которое столько лет гнала от себя и прятала в глубинах сознания.
– Разве, то не было глупой шуткой? – цепляюсь за тростинку, потому что водоворот дурных предчувствий уже уносит меня.
– Нет, Весна, – грустно отзывается Аид, – то была проверка, которую я провалил.
И меня накрывает тёмной и холодной волной памяти…
Разговор об изменах случился у них внезапно, когда лежали расслабленными после особенно бурной встречи. Аид играл с её рыжими локонами, обводил кончиками пальцев нежный абрис лица и, поцеловав в уголок губ, алых и шелковистых, как лепестки роз, произнёс:
– Если ты когда-нибудь вздумаешь изменить мне – Поля Мук покажутся тебе Элизиумом.
Он сказал это буднично, уловив момент, когда её мысли походили на кисель, но как только смысл сказанного всё-таки дошёл, она сузила глаза и не осталась в долгу:
– А если ты вздумаешь изменить мне, то сильно пожалеешь.
Он почему-то не разозлился, а наоборот – самодовольно ухмыльнулся:
– Всенепременнейше, моя Весна.
Потом он собственнически сгрёб её в охапку, а она так же по-хозяйски обняла его. Они только друг друга и никого больше.
Так и было до того жуткого дня, когда Гея, совокупившись с Тартаром, породила Тифона31. Задрожал небесный свод, закипели моря, скрылись в чаду и копоти высокие горы. Всё живое могло погибнуть, если бы Зевс не остановил чудовище своей молнией. Тварь, как и прочих, свергли в Тартар, за могучие кованные ворота… Туда, откуда не вырваться.
А потом…
…Деметра плакала, глядя на разрушения, нанесённые Тифоном: выжженные посевы, сгоревшие сады, погубленные поля. И Кора не смогла оставить мать в такой момент. В конце концов, у неё как у богини Весны тоже есть обязанности перед этим миром. Да и Деметре одной не справиться – это было ясно. Она – богиня всходов и посевов, природы окультуренной и приручённой. Кора же – природа дикая, сама её стихия, дающая ростку колоссальную силу, с которой тот пробивает земную корку и вырывается к солнцу.
Растить придётся много, потому что сейчас перед ней растрескавшаяся выжженная почва да раскалённый ветер, что играет сизыми шарами перекати-поля.
Она отправила Гермеса сказать Аиду, что в этом году не спустится к нему. Муж понял: кому как не ему, незримо стоящему за пультом своего центра управления во время любой заварушки, было не знать, каково сейчас Серединному миру. Да и новая «зверюшка» не желала спокойно сидеть в Тартаре: ворочалась, билась, полыхала пламенем вулканов, вздыбливала землю…
«Так будет лучше, – передал ей Гермес ответ мужа. – Делай, что должно, Весна».
И она делала. Люди возносили благодарственные молитвы Деметре и Коре за долгую пору тепла, за тучный урожай, за зеленеющие поля и рощи.
Лишь через год спустилась в своё царство прекрасная Персефона. У входа её встречала только Геката и сходящий с ума от радости Цербер.
Кинув питомцу медовую лепёшку и приласкав змеистые головы, Персефона перевела взгляд на подземную колдунью:
– Полагаю, мой царь занят судами, раз не смог встретить меня? – мягко и с затаённым волнением спросила она.
Сердце сжимало дурное предчувствие – мало ли что могло случиться с Аидом за это время. Он, конечно, бог и Владыка, но царство и так беспокойное, а тут ещё Тифон. И людей погибло тогда несчётно – с таким наплывом теней и за год не управиться.
– Да, – неопределённо протянула Геката, – занят. Идём, сама всё увидишь.
Но повела колдунья её в свой замок. Там исходил паром огромный котёл. Геката подманила Персефону ближе, кинула в дымное варево щепоть голубоватого порошка. Сначала жидкость в котле забурлила ещё сильнее, заполнив комнату густым туманом с приятным, чуть горьковатым запахом, но через несколько мгновений поверхность зелья стала идеально ровной. И Персефона увидела то, отчего внутри у неё всё вспыхнуло лесным пожаром: собственного мужа, лихо наяривающего какую-то зеленокожую пышнотелую нимфу. Её волосы, больше похожие на болотную тину, обвивали его как змеи. Мерзавка гортанно стонала, а между стонами изрекала:
– Зачем тебе эта Кора? Она тощая, подержаться не за что. Она глупая, если думает, что можно покинуть такого мужчину надолго, она…
Персефона не дослушала: сжав кулаки, она отпрянула от котла.
– Отвлеки Аида под любым предлогом, – строго, по-владычески, распорядилась она. – Я хочу поговорить с этой тварью один на один.
Геката плотоядно оскалила острые зубки. Уж она-то не была дурой из тех, кто полагает, будто весна – это цветочки да птичьи трели. Кто думает так, тот никогда не видел весеннюю бурю. И вот сейчас такая намечалась в Подземном царстве.
Геката убралась, а Персефона вновь вернулась к… подглядыванию.
Она заметила, что Аид спешно покинул свою подругу, не озаботившись даже её удовлетворением. И хотя вслед ему неслись недовольные вопли нимфы, Владыка Подземного мира, надо отдать ему должное, даже не оглянулся.
Вот тогда-то Персефона и явилась пред ней.
Незадачливая нимфа всё ещё костерила Владычицу, выпутывая из своих ужасных волос щепки и водоросли.
– Ну, здравствуй, соперница! – почти нежно пропела Персефона, приближаясь к ней.
Та вскинула на неё глаза – болотные, мутные, в куцых ресницах – и хмыкнула:
– О, прибыла царица. Только ты опоздала. Он – мой.
– Да ну? – ласково продолжала Персефона, сейчас, несмотря на свой невысокий рост, она буквально нависла над сидящей на берегу Коцита32 нимфой. – Я тебе его не отдавала.
– Он тебе не вещь, чтобы ты могла его отдать или забрать, – ухмыльнулась нимфа. – И он мой. Ты поймёшь это, когда обнимешь его. Он пропах мной, Минтой, а не тобой, нарциссная богинька.
– Богинька, значит, – этому шипению могли бы позавидовать и стигийские чудовища. – И да, он не вещь, он – мой муж, тварь. – По мере того как Персефона говорила и надвигалась, голос её креп, а сама она будто увеличивалась в размерах. – Как ты посмела коснуться моего мужа, мерзавка?! – звонкая пощёчина обожгла пухлую щёку Минты. – Ты, недостойная быть даже прахом у его ног.
И тут Минта испугалась, поползла прочь. Но делать это становилось всё сложнее – руки превращались в стебли, волосы – рассыпались мелкой листвой, ноги вросли в землю. Из Минты получилась отличная серебристо-зелёная трава, пряно и свежо пахнущая, с нежными цветами – светло-сиреневыми, оранжево-коралловыми.
«Мята», – словно жаловалась она, тихо колышась.
– Ещё как мята, – ехидно отозвалась Персефона и стала собирать букет.
Когда Аид, всклоченный и немного растерянный, в одетом наперекосяк хитоне, ворвался, наконец, в их общую спальню, Персефона ждала его, как и полагается добропорядочной жене: сидела у стены, плела венок и тихонько напевала.
Вскинув на мужа – признаться, немного ошарашенного – чистый, как умытая утренней росой зелень взгляд, она нежно улыбнулась, возложила на свои огненные волосы венок (почему цветы в нём не вяли?) и встала навстречу. Взяла за руку, заглянула в глаза.
– Мне идёт, мой царь? – тихо спросила, коснувшись тонкими пальцами венка.
– Тебе идёт всё, моя Весна, – сказал он, сгребая её в охапку. – Но куда лучше без всего.
И начал потихоньку избавлять её от одежды. Но Персефоне удалось вывернуться и чуть отстраниться от него:
– Тебе нравится запах этих цветов, мой царь? – сказала она, снова указывая на свой венок.
– Нет, Весна, – Аид уже начинал злиться, – он слишком навязчив. Из-за него я не слышу твоего нежного аромата.
– Навязчив? – удивлённо переспросила Персефона, избавляясь, наконец, от его объятий и отходя. – Разве? Не ты ли наслаждался им целый год, ожидая меня?
Аид всё понял и недобро сощурился.
