Яся Белая – Небесное чудовище (страница 6)
Не хочу ждать.
Поэтому хватаю край ее воздушной накидки, которая при ходьбе развевается, будто трепещущие крылья, и кричу что есть сил:
– Бес! Бес! Это она бес!
На краткий миг госпожа Чжао сбивается с шага, выдавая себя. Едва не падает, но верный Вэй Тянь вовремя оказывается рядом: подхватывает, утешает.
Дядюшка Жу теряет дар речи и замирает с открытым ртом.
– Да как ты смеешь, грязная мерзавка?! – Вэй Тянь готов убить меня взглядом. Прямо вижу в его глазах все пытки и кары, которые он намерен применить ко мне за осквернение его идола. Идол же показательно пребывает в полуобмороке в объятиях своего любовника – беззастенчиво и прилюдно.
Конечно, кто их сейчас обвинит? Кто подумает грязное? Только подлый и невежественный человек.
– Но это правда! Любой бес смердит хуже, чем сточная канава, – не унимаюсь я. – Понюхайте сами. Только хорошо нюхайте!
Он хмыкает, наклоняется и вдыхает ее аромат, прикрыв глаза. Так интимно и даже… мило, что иного на сей раз уже и не подумаешь. Потому-то и начинают ползти шепотки. Они отрезвляют бравого Вэй Тяня.
Быстро сообразив, как выглядит картина со стороны, он сначала краснеет, потом бледнеет, наконец передает госпожу Чжао парочке стражников и взрывается:
– Если кто-то посмеет сказать хоть слово о том, что видел сегодня, – замолчит навеки. Я сделал… – Вэй Тянь осекается и смущается, судорожно подбирая слова, – я понюхал ее, чтобы опровергнуть слова этой нахалки.
– Да-да, – заверяют со всех сторон, – все так.
– Госпожа Чжао всегда окружена ароматом цветов, любой подтвердит. Ее благовония нежны и изысканны. Она сама создает их.
– Так и есть, – вновь раздается со всех сторон.
Мне даже слегка жаль этого по уши влипшего малого. Такие, как госпожа Чжао, идут по спинам таких, как Вэй Тянь, двигаясь к своей цели. А после – даже не оглядываются.
– Так о каком бесе может быть речь? – зло заканчивает главный страж деревни свои восхваления.
– Верно. – Госпожа Чжао приходит в себя и теперь невинно хлопает ресницами. – Клевета! Наглая клевета! Ее, – указывает на меня, – надо наказать. Это отродье совсем не знает приличий!
– Взять ее! – командует господин Вэй.
И люди, пришедшие сюда за мной, с удовольствием подчиняются. Им тоже не хотелось уходить без добычи, не завершив начатое.
Пока меня бесцеремонно скручивают, связывая грубыми веревками, дядюшка Жу пытается вмешаться, но я осаживаю его взглядом. К счастью, он все-таки мудрая Черепаха и правильно считывает некоторые действия, поэтому, воя и причитая, только ползает рядом да умоляет наказать его вместо меня.
Идти связанной не очень удобно. Веревка на шее немилосердно трет, кожа у меня слишком нежная. Как вчера ночью шептал Пепел – созданная для поцелуев и ласк. Ну что ж, когда он явится в следующий раз, будет повод зацеловать еще нежнее… Мысли о Пепле погружают меня в блаженную негу, и я даже не замечаю, как мы оказываемся в деревне Бамбукового Ветра.
Госпожа Чжао и господин Вэй уехали вперед в ее повозке. Полагаю, им было что обсудить дорогой. Вэй Тянь неплохой малый – честный, верный, отважный. Жаль, спутался с бесом. А это кривая дорожка, очень кривая!
Меня заводят в какое-то темное и холодное помещение, грубо толкают вперед. Кувыркаюсь, приземляюсь на колени, но не удерживаюсь и падаю дальше, ударяясь грудью и прикладываясь лицом.
– А-а-а-ай… – вырывается невольно.
Ну вот! От мыслей о любви и сама неженкой стала. Когда меня семьсот лет гоняли по Трем Мирам, получала увечья и посерьезнее. Не будь у меня Ее, вся бы в шрамах ходила. Но Ей нравится беречь свой сосуд.
Вот и сейчас ворчит там внутри, но лечит. Миг – и ни ссадин, ни ушибов. Цела и невредима. Остается только порадоваться, что охранникам у двери до меня и дела нет. А то бы, конечно, заподозрили неладное.
Я отлично вижу в темноте, поэтому внимательно оглядываю место своего заключения. Крохотная комнатка – две меня в длину и полторы в ширину. Ну и на том спасибо, хоть лечь можно во весь рост и даже раскинуться. На полу – истлевшая циновка. И все, больше никаких удобств. Решетки на двери такие крупные, что я без труда пролезла бы между ними. Наверное, никто не рассчитывал тюрьмы на таких тощих пленников. Что ж, хорошо.
Усаживаюсь в позу для медитации. Нужно успокоиться и восстановить внутреннюю энергию. Больше спектаклей на радость смертным устраивать я не намерена.
Очищаю свой разум, позволяю энергии хлынуть в тело, чувствую, как она течет по меридианам, наполняя силой. Так думается легче, и стратегии создаются лучше. Впрочем, моя проста и придумана давно.
Высвобождаю дух, оставаясь для незрячих смертных все в той же позе и с закрытыми глазами. Усмехаюсь, подмигиваю Ей, поручая приглядывать за телом, и вылетаю прочь. Пора разузнать, что вы тут прячете или кого.
Путь лежит через длинный темный коридор, полный таких же клетушек, как и та, в которую забросили меня. Наверное, будь я в своем теле, задохнулась бы от зловония – испражняться пленникам приходится в своих же крохотных камерах. Из-за того, что живут в грязи, многие покрыты коростами и гниют заживо. Жалкое зрелище.
Я вовсе не сочувствую смертным. В большинстве случаев они попадают сюда за дело, хотя каждый наверняка уверен в своей невинности. Но преступление – это не только насилие, убийство или грабеж. Глупость, пожалуй, худший из людских проступков. Глупость ведет к тому, что мы становимся недальновидными, доверяем не тем, помогаем не тем. Глупость должна караться суровее всего. И карается.
Семьсот лет назад я тоже была глупа. Доверилась, вручила другому свое сердце. Он казался мне судьбой, моим звездным возлюбленным. Наша история ослепляла: Праздник фонарей, фейерверки и много еще другой красивой девчоночьей романтики. Мне казалось, он бросает мир к моим ногам. А он расставлял сети. Плел свою паутину, в которой я увязала все больше и больше. Красивый, сильный, достигший стадии Бессмертия Духа[5]. Почти бог. Хотя почему «почти»? Для меня он и был богом.
Надев красные одежды и встав рядом с ним на брачной церемонии, я чувствовала себя самой счастливой в Трех Мирах. Мы поклонились Небу и Земле. Он на руках отнес меня в дом, который с того мгновения я считала нашим. Мы пригубили вино из брачных чаш и перебрались на ложе, застеленное алым шелком. Он поцеловал меня сладко-сладко и сорвал одежду…
Страсть туманила мне голову. Счастье лишало рассудка. И я не сразу заметила в его руке кинжал, нацеленный на мою обнаженную грудь. Не поняла, в какой момент его идеально красивое лицо исказили ненависть и презрение.
«Попалась, отродье!» – зло сказал тот, кто лишь миг назад шептал дурманящие слова любви. Вино, что мы выпили, – символ высшей любви и доверия между супругами – оказалось отравлено особенным ядом. Опасным для чудовищ, но вполне безобидным для бессмертного на такой высокой стадии совершенствования. Я даже не смогла отклониться, когда клинок вонзился в мою грудь.
Но слова – злые, жестокие, полные отвращения – ранили в разы сильнее.
«Думаешь, я любил тебя? Мне было противно каждое прикосновение к тебе. Твои поцелуи до сих пор горчат у меня на губах. Ты худшее, что случилось со мной!»
Он пронзил меня насквозь, нанизал на кинжал, как бабочку на иглу. Тогда на свободу вырвалась Она. И вспыхнуло пламя…
Вот такая брачная ночь – кровавая и огненная. Когда я очнулась потом в какой-то лачуге посреди леса, рядом вновь был только дядюшка Жу. Тогда-то он впервые обрезал мне волосы своим ножом для рубки бамбука. Пряди, падавшие к ногам, будто горели изнутри, а в глазах, наоборот, поселилась серая муть. То было последствие яда – так мой муж пометил меня…
Ненавидела ли я его? Нет. Я сама виновата во всем, что случилось. Была глупа и понесла наказание. Но он словно повредил что-то важное внутри меня, надколол. Тогда-то и стали приходить сны, так похожие на реальность или на воспоминания. В них я видела себя великой богиней, восседавшей на троне во дворце Небесного Императора. Величие и могущество, исходившие от той меня, не могли вместиться в хилое смертное тело, в котором я заключена сейчас, – они разрывали его, как бабочка проламывает кокон, чтобы расправить крылья и взлететь. Просыпаясь, я чувствовала себя обманутой и разбитой. Не собой. Словно от меня скрыли, отрезали что-то важное. Я тащилась к дядюшке Жу и пересказывала ему свой сон – он ведь мудрая Небесная Черепаха, как утверждал сам, пусть объяснит. Но старик лишь смеялся надо мной: «Ты просто начиталась своих глупых книжек! Как такая Никчемная может быть богиней?» Его насмешки лишь усугубляли мою тоску. Мне даже казалось иногда, что я сошла с ума и действительно все выдумала, а не увидела во сне…
Трясу головой – телесная привычка, даже в духовном путешествии не могу от нее избавиться, – и вылетаю наверх. Становится светлее. Тут, разумеется, и находится кабинет Вэй Тяня. Сейчас из него доносятся голоса – мужской и женский. Они спорят.
Прежде чем пройти сквозь дверь к ним, натягиваю Полог Невидимости. Не то что боюсь быть замеченной, но подстраховаться на всякий случай не помешает.
Моему духовному взору, как и ожидалось, предстают Вэй Тянь и госпожа Чжао.
Он – потерянный и растрепанный, с горящей щекой, она – пылающая гневом, невозможно красивая в этот момент.