Яся Белая – Мой муж – мой босс? (страница 24)
— Эмоции! — патетично восклицает он. — Неподдельные искренние эмоции, дамы и господа! — он воздевает руки вверх и разводит в стороны. — То, ради чего мы здесь собрались!
— Ты заигрался в бога, Сан! — рычит Давлат и рвётся из лап тех, кто его удерживает. — Немедленно прекрати этот фарс. Мы так не договаривались.
— О, как ярко! Как искренне! — упивается Сан. Потом вмиг становится серьёзным, почти жёстким. — Это ты заигрался, мой друг. Разве забыл главное правило: не влюбляться в актрис!
— Кристина — не актриса. И я, — он вскидывает голову, ловит мой взгляд и говорит, глядя прямо в глаза: — Влюбился в неё задолго до того, как она попала в проект. С первого взгляда. Как только она вышла на сцену того конкурса…
Прикусываю губы, чтобы не расплакаться. Я хотела услышать эти слова. Мечтала. Ждала. Но не так. Не при таких обстоятельствах. Не сейчас, когда я даже не могу ответить. Не хочу выворачивать душу перед этими…
Слова Давлата и так тонут в умилительных причитаниях… Замечаю, как некоторые снимают нас на телефон… Им развлекушки…
— Отпусти её, Сан, — повторяет мои слова Давлат, обращаясь к белобрысому вершителю судеб. — Девочка здесь не причём. Ей и так досталось. Отпусти.
— Что ты! — притворно округляет глаза Сан. — И лишиться таких чистых, таких ярких эмоций… О нет, друг, шоу должно продолжаться.
— А ну разойдись, у меня уплочено! — врезается в эту идиллию громогласный голос… Зинаиды Сафроновны. Значит, когда я падала — мне не приглючилась Лампина мама.
И вот сейчас она, с упорством ледокола, проламывается к середине. Живее всех живых.
Призраки не бывают такими… телесными.
Пошатываюсь, готовая снова упасть.
Она успевает меня подхватить за талию, грозно зыркает на всех собравшийся.
— А ну разошлись! — гаркает, как в былые рыночные времена, когда её боялись даже местные рекэтиры. — Считаю до трёх, а после вам уже и Фотошоп не поможет…
Толпа рассасывается моментально. Остаёмся только мы, Сан, амбалы и Давлат…
— Зинаида Сафроновна, — бормочу, полулёжа в могучих объятиях, — вы… ну как?
— А вот так! — перекривляет она. — Давай, вертикаль принимай. — И на мужчин зло: — Совсем девчонку уездили.
— Так вы живая? — продолжаю я, потому что сложно поверить в реальность человека, которого хоронил.
— Как видишь…
— Но у вас… у вас… руки холодные!
— Это от рыбы, — хмурится она. — Я здесь этот, как его, сушист! — И достаёт из кармана огромный тесак. — Ну, — говорит, потряхивая орудием, — кого первого выпрастываем?
— Зинаида… ик… Сафроновна… ик… — Сан примирительно поднимает руки вверх. — Вы… вы всё не так поняли… Вы должны были появиться в следующем эпизоде…
Но женщина прёт на пролом:
— Щаз ты у меня пожалеешь, что вообще на свет появился…
Амбалы бросают Давлата, который кулем валится на пол, и кидаются на помощь боссу.
Я бы подбегаю к мужу, обнимаю, опускаюсь рядом на колени и шепчу:
— Я тоже… Сильно… С первого взгляда…
Давлат улыбается, гладит меня по волосам и говорит:
— Значит, будет парный стриптиз…
Мы целуемся, а за нашими спинами разворачивается трагедия.
— Не-не, босс, тут вы сами. Мы женщин не бьём! — это амбалы сдают позиции и начальство.
— Это же не женщина, это демон! — икая, верещит Сан.
— Демон! — подхватывает Зинаида Сафроновна. — Это ты ещё демона не видел! — и поудобнее перехватив тесак, прёт на него…
Сан с воплем срывается и убегает прочь, наша женщина-призрак, несётся следом, топоча и матерясь при этом отнюдь непризрачно…
Мы с Давлатом упираемся лбами, переплетаем пальцы и смеёмся…
Глупые…
Стоя на коленях посреди грязного коридора…
Захлебнувшись счастьем…
Смеёмся…
Как хорошо, что я выдержала тьму, не убежала и… попалась.
Кажется, на ближайшие сорок девять лет.
Чувствую себя засушенным цветком — тронь посильнее и рассыплюсь. Внутри пустыня. Выжжено. Сухо.
Наверное, я умерла…
Мы снова в доме Башира Давидовича. Старик сидит в кресле и наблюдает за происходящим. На благородном лице — печать разочарования. Любимый внук подвёл его.
Огромная гостиная полна людей — демонтируют всякую снимающую и записывающую аппаратуру.
Как же гадко. Гадко понимать, что то, что касалось важным, транслировалось в эфир, служило развлечением для пресыщенных снобов.
Там, в клубе, я была счастлива. Мне казалось, что простила Давлата целиком и полностью. Но когда мы приехали сюда и он, выполняя обещание, во всём признался деду, отторжение возникло вновь.
Неверие.
Ощущение предательства.
Я не могла больше доверять. Потому что не знаю, где игра, а где — правда.
Когда, монтажники, наконец, уходят, Башир Давидович вперивает грозный взгляд в понурого Давлата.
Старик качает головой.
— Хорошо, что твоя мать не дожила до этого позора, — поводит сухонькой ладонью, будто очерчивая комнату. — Видимо, дурная кровь твоего непутёвого отца оказалась сильнее…
Давлат только хмыкает, но не отвечает: отца он и сам недолюбливает, я знаю. И даже слышала краем уха почему: Михей пытался втянуть совсем ещё юного Давлата в свои грязные делишки. Тот как-то отвертелся. Но отец и сын рассорились навсегда.
— Ты хоть понимаешь, что твою женитьбу нельзя считать настоящей, — Башир Давидович кивает на меня. — Отпусти девочку…
— Сам решу, — фыркает тот в ответ.
— Решишь, решала, — грустно произносит пожилой мужчина. — Понимаешь же, что я тебе наследство не оставлю… Не заслужил.
— А кому оставишь? Роме? — ехидно интересуется Давлат.
— Никому, — отрезает Башир Давидович. — Не заслужили! — вздыхает. — Оставь нас, нам с Кристиной надо поговорить.
Давлат кивает и послушно поднимается. Вопрос застаёт его на выходе из комнаты:
— Надеюсь, здесь не осталось больше твоих
«Жучков», следилок, догадываюсь я.
Давлат вздрагивает, бросает на меня растерянный взгляд, будто ища поддержки. И мне хочется ему верить, до боли хочется — он всё ещё побитый, в рваном костюме, он честно рассказал дедушке всё, но я не могу. Какая-то стена, блок на веру.
— Не волнуйся, — отвечает грустно, — всё чисто.
И уходит.