Яся Белая – 8 марта, зараза! (страница 11)
Людмила Васильевна вздыхает:
— Иногда я тоже себе задаю этот вопрос. Но точно знаю — встаёт ни свет ни заря. Тренируется на площадке за домом.
— Тренируется? — а вот тут не удивляюсь даже. Такая фигура может быть только у человека, который не чужд регулярным физическим упражнениям.
— Ну да. Он какими-то восточными единоборствами увлекается. Я все эти названия не выговариваю, поэтому точно не знаю чем. А ещё в подвале у него спортзал с тренажёрами.
— Спорт, единоборства — и при этом курит сигарету за сигаретой! Разве это совместимо?
Людмила Васильевна вздыхает вновь:
— Разумеется, нет. Только он же никого не станет слушать…
Мы входим в столовую, и я замираю. Длиннющий стол, за которым без труда можно усадить всю мою родню по маминой и по папиной линии.
Асхадов сидит на одном его конце. Мне накрыто на другом.
Что это? Попытка показать дистанцию между нами?
Становится горько и холодно.
Бурчу:
— Доброе утро, — хочу сесть, но Асхадов качает головой:
— Перебирайся сюда, — указывает мне место по правую руку.
Людмила Васильевна и Зина, которая оказывается тоже здесь, помогают мне перенести приборы. А после — тихо уходят.
А я пытаюсь понять, что это было? К чему эта демонстрация? Меня учат? Дрессируют?
Сажусь, желаю приятного аппетита, а сама — ковыряюсь в тарелке. Есть не хочется совсем.
Асхадов пьёт кофе из изящной фарфоровой чашки и просматривает газету. На английском. Вспоминаю, что отец рассказывал о нём — феномен, вундеркинд, отличник.
Окидываю взглядом эту идеальную статую. Снова костюм, сидящий, как влитой, на его стройной красивой фигуре. Светло-серая рубашка. А вот на галстуке и платке, который выглядывает из кармана на пару миллиметров — снова мята.
Это заставляет меня улыбнуться.
Крохотная соринка на плече портит безупречный образ. Как завороженная, тянусь, чтобы смахнуть её.
Длинные сильные пальцы молниеносно перехватывают моё запястье и крепко сжимают.
Тяжёлый холодный взгляд буквально прибивает к полу. Даже дышать становится трудно, будто на грудь плиту уронили. Кровь стынет.
— Не смей прикасаться ко мне, если я не разрешу, — чеканит он, язвя меня ледяными клинками в глазах.
— Хорошо, — испуганно лепечу я, не понимая, что такого сделала. — Отпусти, мне больно.
Асхадов не просто отпускает, брезгливо отбрасывает, будто гриб-гнилушку нашёл.
Стряхивает пылинку, к которой я тянулась, и произносит, заставляя вздрогнуть:
— Тебе ведь интересно, почему я остановился вчера?
— Да, — честно признаюсь я.
— Ты вела себя, как похотливая самка. Я не выношу такого поведения у женщин.
Лучше бы пощёчину влепил, ей богу. У меня овсянка поперёк горла становится. Выбивает слёзы.
Прокашливаюсь, обретаю способность говорить и спрашиваю:
— То есть, женщина не должна желать?
— Алла, — он опять переходит на тон усталого педагога, который вдалбливает теорему в головы недалёких учеников, — в сексе
На миг я даже забываю, как дышать. Это что ещё за махровый домострой в двадцать первом веке? Ещё бы заявил: «Молчи, женщина, твой день — восьмое марта». А с него станется. Только не смешно совсем, плакать хочется от такой горькой иронии.
Но я подобного обращения с собой не потерплю.
— Тогда проще купить резиновую куклу, — ехидничаю я.
Он ехидно ухмыляется:
— Предпочитаю всё натуральное.
— У натурального, — чувствую, как начинаю закипать, — есть чувства и эмоции. И в сексе — тоже.
— Что за чушь? — фыркает он. — Секс — это лишь удовлетворение физиологической потребности. Одно из многих. Но люди делают из этого культ. Голову теряют. Преступления совершают. Ради чего?
Блин, где у него режим «человечность»? Я читала, что сейчас даже андроидов стараются делать с эмоциями. Этот — наверно — бракованный.
Мне хочется выть и биться головой об стол.
Асхадов же, поднимаясь из-за стола, припечатывает меня, прежде чем уйти:
— И, Алла, на будущее — не придумывай меня. Я не герой. Усвой это. И нам обоим будет легче жить под одной крышей. — Хмыкает, видя, как я расстроена и потеряна от всех этих заявлений. — Скоро приедет Филлип Крубье с командой. Встреть их, как полагается хозяйке, а не в этом, — он кивает на моего котика, ушки которого задорно топорщит моя небольшая грудь.
— Гектор, — говорю я, — может, не будем. Зачем? Вся эта свадьба. Показуха. Если тебе надо, чтобы я отработала долг за отца, за спасение — мы можем и так переспать.
— Алла, я тебе, по-моему, ясно сказал всё: решения о том, когда и как нам переспать — буду принимать я. Все остальные — тоже. А ты — учись подчиняться. Пригодится, — ещё раз хмыкает. — Счастливого дня, — бросает уже через плечо и уходит.
Оставляя меня в звенящей тишине абсолютного отчаяния.
2(10)
Кажется, я роняю слёзы прямо в миску с овсянкой. Всё равно, вряд ли буду есть сегодня. Аппетит как-то пропал.
Да что там — интерес к жизни пропал. Какая свадьба? Какие наряды?
Всё сделано за меня. Мои желания не в счёт. Мои интересы побоку.
Ох, хоть бы мама скорее в себя пришла. Забрала бы меня из этого фарса. Зажили бы с ней вдвоём. Папу бы назад не приняли. Нет-нет. Даже на коленях будет просить — не прощать! Я так решила и маму смогу убедить. Если Асхадову нужна свадьба — пусть, поженимся и быстро разведёмся.
На плечо мне ложится узкая жилистая ладонь:
— Не убивайтесь так, Алла Альбертовна. Просто Гектор Леонидович давно один живёт. Не умеет с людьми взаимодействовать. Особенно, с девушками. Да ещё — такими красивыми. Слышали бы вы, как теплеет его голос, когда он отдаёт распоряжения на ваш счёт. Только и слышно: «моя Аллочка».
Людмила Васильевна утешает меня. Дружески пожимает плечо. Только разве мне легче? С прислугой обо мне говорит тепло, меня же лично — сечёт холодом. Называет вещью. Заявляет, что мои чувства ему не интересны.
— Спасибо, Людмила Васильевна за поддержку, — улыбаюсь я, пожимая ей руку.
— Как не поддержать, — говорит она, — у меня дочка — ваших лет. Замуж после школы выскочила, забеременела почти сразу. Выходила по такой любви — все соседи завидовали. Мы на пятом этаже жили, так зять на каждую ступеньку — от входа в подъезд до порога нашей квартиры по розе клал. Она к нему по розам шла. Я на свадьбу кредит брала, чтобы всё самое лучшее у дочки — и платье, и ресторан. И что в итоге? У неё ребёнок маленький, крохотная двушка, муж работает по шабашкам, а больше дома на диване. Постоянные скандалы. Пьянки. Руку на неё поднимать начал. Эх, — машет рукой. — А Гектор Леонидович хоть человек и жёсткий, но вы с ним будете как за каменной стеной.
Ага, в тюрьме, хочу добавить я, но молчу. Прислуга всегда будет на стороне хозяина. Не стоит настраивать против себя.
— Я пойду, — произношу глухо. — Гектор велел переодеться.
Проговариваю это — и сама понимаю, как звучит. Велел! Будто мой хозяин.
— Вам помочь? — неожиданно предлагает Людмила Васильевна. — С переодеванием. Моя Ниночка всегда советуется со мной.
— Буду благодарна, — киваю я.
Всё-таки наряжаться одной — довольно скучно.
Чисто девчоночье занятие отвлекает от глупых мыслей. Мы выбираем лёгкое шифоновое платьице с коричневым принтом, коротенький пиджак и туфли на каблуке. В этом наряде я выгляжу взрослее, стильной и не-мной.