Ясунари Кавабата – Тысячекрылый журавль. Стон горы (страница 13)
– Нет… Но она приняла смерть… И ведь из-за меня, из-за меня же!
– Нет, она умерла, потому что хотела умереть. Сама хотела. Я так считаю. Я об этом думала всю неделю, сидела одна и думала.
– Вы с тех пор совсем одна?
– Да. Но я привыкла. Мы ведь с мамой жили только вдвоем, и я часто оставалась одна.
– И… ваша мама, единственный близкий вам человек, умерла из-за меня.
– Нет. Не из-за вас! Она сама умерла, понимаете, сама! Почему вам обязательно хочется считать себя виновным в ее смерти? Уж если кто виноват, то я виновата больше вас. И если я должна кого-то ненавидеть за это, то только себя. Но… мне кажется, нельзя так думать… Нельзя думать, что кто-то причастен к ее смерти. Это бросает тень на маму. Это грязнит ее память. Позднее раскаяние, чувство ответственности, переоценка своих поступков – все это ни к чему. Ведь мы-то живы, а она умерла. Зачем же взваливать такой тяжкий груз на душу покойной?
– В этом, наверное, вы правы. Но… если бы я с ней не встретился… – Кикудзи не мог продолжать.
– Мне кажется, мертвым нужно только одно – чтобы их простили. Откуда вы знаете, может быть, она умерла только для того, чтобы получить прощение. Вы простите маму?
Фумико резко поднялась и вышла из комнаты.
И Кикудзи вдруг все увидел в новом свете. «Умерла, чтобы получить прощение…» Значит, мы, живые, должны облегчать страдания тех, кто уже умер?..
Человек умер.
Оставшиеся в живых порой осуждают мертвых, порой страдают и каются. И в том и в другом случае есть что-то наигранное, что-то лицемерное. А мертвым уже нет дела до нас, до нашей морали…
Кикудзи снова перевел взгляд на фотографию госпожи Оота.
2
Вошла Фумико с чайным подносом.
На подносе стояли две чашки цилиндрической формы, одна покрытая красной глазурью, другая – черной.
Фумико поставила перед Кикудзи черную чашку. Чай был зеленый, обыкновенный, а не порошковый, как для чайной церемонии.
Кикудзи высоко поднял чашку и, смотря на донышко снизу, резко спросил:
– Это чья работа?
– Кажется, Рёню.
– И красная его?
– Да.
– Парные чашки… – Он посмотрел на красную чашку. Она стояла перед Фумико. Девушка поставила ее себе, но к ней больше не притрагивалась.
Хорошие чашки, очень удобная форма. Но вдруг Кикудзи стало неприятно.
Парные чашки, чашки-супруги… Может быть, госпожа Оота после смерти мужа пила чай из этих чашек с отцом Кикудзи? Они сидели рядом, его отец и мать Фумико, и пили чай запросто, по-домашнему. Мать Фумико пила из красной, а отцу Кикудзи подавали черную…
Впрочем, если эти чашки работы Рёню, ими, верно, не очень дорожили и брали их с собой в поездки как дорожную посуду…
Из них пили его отец и госпожа Оота… И знает ли об этом Фумико?.. Если знает, это похоже на злую издевку.
Но Кикудзи не увидел тут ни издевательства, ни злого умысла, а лишь обычную девичью сентиментальность.
Больше того: он сам проникся сентиментальным чувством.
И Фумико, и Кикудзи были подавлены смертью госпожи Оота. У них не хватало сил чему-либо сопротивляться, в том числе и сентиментальности. Кажется, эти парные чашки даже сблизили их и углубили общее горе.
Фумико знала все: и отношения матери с отцом Кикудзи, и с самим Кикудзи, и как умерла мать.
Фумико и Кикудзи были своего рода соучастниками: только они знали о самоубийстве госпожи Оота, и они скрыли это.
Готовя чай, Фумико, по-видимому, плакала. Ее глаза чуть-чуть покраснели.
– Мне кажется, я правильно сделал, что пришел к вам сегодня, – сказал Кикудзи. – Вы говорили, Фумико-сан, о прощении. Ваши слова можно толковать по-разному. Быть может, вы хотели сказать, что мертвый и живой уже не в состоянии простить друг друга? Но я все же попытаюсь убедить себя, что ваша мама меня простила.
Фумико кивнула.
– Да. Иначе и вы не смогли бы простить ее. Впрочем, она-то себя, наверное, не могла простить.
– А я вот сижу здесь, с вами… Может быть, я делаю что-то очень дурное…
– Но почему?! – Фумико взглянула Кикудзи прямо в глаза. – Разве мама виновата в том, что не могла больше жить? Может быть, вы на это намекаете?.. Мне поначалу тоже было очень страшно и обидно, когда она умерла. Даже если все не понимали ее, осуждали, смерть все равно не оправдание. Но… смерть отвергает любые рассуждения и толкования. И мы не имеем права прощать или не прощать кого-либо за смерть.
Кикудзи молчал. Он думал: вот и Фумико столкнулась с тайной, называемой смертью…
«Смерть отвергает любые рассуждения и толкования», – сказала Фумико. И Кикудзи удивился – он не ожидал от нее таких слов.
Сейчас они сидят рядом и думают об умершей. И, наверное, очень по-разному понимают: он – госпожу Оота, она – свою мать.
Ведь Фумико не могла чувствовать в ней женщину, не могла знать ее как женщину.
Кикудзи думал о прощении – простить и быть прощенным. Думал и погружался в мечтательную дрему, и в этой дреме было одно: госпожа Оота… ее тепло… сладостные волны…
Казалось, эти волны исходят даже от этих чашек, красной и черной.
Разве могла понять это Фумико?
Девушка, плоть от плоти своей матери, не знает материнской плоти. Да и не хочет знать, деликатно устраняется от этого. Но материнская плоть так же деликатно и порой незаметно воплощается в дочери.
В тот самый момент, когда Кикудзи увидел Фумико в передней, на него повеяло знакомой нежностью, потому что он увидел в Фумико облик ее матери.
Наверное, госпожа Оота совершила непоправимую ошибку, восприняв Кикудзи как живое воплощение его отца. И если это было ошибкой, то отношение Кикудзи к Фумико могло стать настоящим проклятием, ведь он видел в ней госпожу Оота. И все же Фумико притягивала его, и он этому не противился.
Глядя на ее обветренные полные губы, Кикудзи чувствовал, как мучительно тянет его к этой девушке.
Фумико нежная… Наверное, нужно сделать нечто ужасное, чтобы она вдруг оказала сопротивление.
Боясь наделать каких-нибудь глупостей, Кикудзи поспешил нарушить молчание:
– Ваша мама была такой чувствительной, нежной, потому и не выдержала. А я, как мне теперь кажется, порой бывал с ней жесток. Меня ведь тоже все время мучила совесть, и я говорил ей о своих переживаниях, наверное, слишком открыто, грубо. Я ведь малодушный человек и трус к тому же…
– Да нет, все дело в ней самой. Она сама изводила себя. И раньше, с вашим отцом, и сейчас, с вами… Тяжело ей было, она ведь не такая… ей не свойственно…
Фумико запнулась и покраснела, стесняясь, видно, развивать эту тему. Теперь румянец, заливавший ее щеки, был более ярким.
– Но когда мама умерла, – продолжала она, – буквально на следующий день я вдруг увидела ее совсем в ином свете. И стала думать о ней как о прекрасном человеке. Впрочем, она действительно становилась все прекраснее и прекраснее.
– Наверное, это всегда так, когда дело касается умершего.
– Я все думаю… Может быть, мама умерла, потому что не могла вынести собственных поступков, а еще…
– Нет, это не так!
– А еще оттого, что не могла себя пересилить. Она просто с ума сходила от…
Глаза Фумико наполнились слезами. Наверное, она хотела сказать: «от любви к вам».
– Умершие таковы, какими делает их наше сердце. Будем бережно обращаться с их памятью, – сказал Кикудзи.
– Но все же как рано все умерли!
Фумико, кажется, поняла, что Кикудзи имеет в виду и ее мать, и своих родителей.
– И вы, и я остались одни, – добавил Кикудзи. И вдруг подумал, что не будь у госпожи Оота дочери, ему бы сейчас, наверное, все казалось гораздо более мрачным – ведь в его отношениях с госпожой Оота было нечто противоестественное.
– Оказывается, вы, Фумико-сан, не только ко мне добры. Вы и к моему отцу проявляли большую доброту. Я знаю, ваша мама мне рассказывала…