Ясунари Кавабата – Цикада и сверчок (сборник) (страница 111)
Откуда здесь ее мать? Она стояла возле аквариума. Лицо ее было черным, щеки оттопыривались рыбками. Изо рта высовывался порядочный хвост. Он шевелился, словно язык. Хотя мать увидела Тиёко, она продолжала сосредоточенно жевать.
– Папа! – закричала Тиёко и ударила мать. Мать упала на облицованный плиткой пол и умерла. Рыбка торчала у нее изо рта.
Теперь Тиёко была свободна от родителей. Прекрасная молодость вернулась к ней, она отправилась в путешествие за счастьем.
Ногти
Бедная девушка сняла комнату на втором этаже такого же бедного дома. Она ждала появления своего возлюбленного для заключения брачных уз, однако каждый вечер к ней приходил не тот, кого она ждала. Дом стоял так, что другие строения заслоняли утреннее солнце. Девушка часто стирала белье на заднем дворе. На ногах у нее были потрепанные мужские сандалии.
Каждый вечер самые разные мужчины заученно произносили одну и ту же фразу: «Ну и дела! У тебя что, даже сетки от комаров нет?»
– Мне очень неловко, но только я не сплю всю ночь напролет, комаров отгоняю. Так что извините, пожалуйста.
Девушка зажгла пропитанный специальным раствором зеленый шнур, чтобы выкурить комаров. Она любила погасить лампу и смотреть, как тлеет шнур. В это время она вспоминала детство. Тогда ей часто приходилось опахивать веером мужчин. Она видела этот веер во сне.
Настала осень, какой-то старик поднялся к ней.
– Может, сетку от комаров повесишь?
– Мне очень неловко, но только я не сплю всю ночь напролет, комаров отгоняю. Так что извините, пожалуйста.
– Вот оно что. Погоди-ка минутку.
Старик встал, девушка вцепилась в него.
– До самого утра комаров гонять буду. Совсем спать не буду.
– Не беспокойся, я мигом.
Старик ушел. Не гася лампы, девушка подожгла шнур. Она была одна в ярко освещенной комнате и не могла вспомнить свое детство.
Старик вернулся через час. Девушка бросилась ему навстречу.
– Хорошо, что крюки в потолке уже забиты.
Старик повесил новенькую белую сетку в этой жалкой комнате. Девушка зашла под нее, раздвинула полы. От этого прикосновения сердце ее забилось быстрее. «Я точно знала, что вы вернетесь, оттого и лампу не погасила. Как хорошо при свете на сетку смотреть!»
В этот же миг она погрузилась в глубокий сон, которого была лишена так долго. Она даже не видела, как ушел старик. Ее разбудил голос ее любимого.
– Ну вот, завтра мы наконец-то поженимся! Ого, какая у нас чудесная сетка! Прямо сердце радуется!
Он снял сетку с крючьев, вытащил из-под нее свою невесту, положил ее поверх.
– Сядь-ка прямо. Ну, прямо святая на лотосе! И вся комната стала белой и чистой – как ты!
Девушка чувствовала кожей белизну сетки. Вот так и должна ощущать себя невеста.
«А теперь я постригу ногти на ногах».
Усевшись на сетке, закрывавшей собой всю комнату, она как ни в чем не бывало стала обрезать свои длинные запущенные ногти.
Девушка из Суруга
Поезд подошел к перрону в Готэмба. Девушка согнула ноги кузнечиком и уселась на коленки лицом к платформе, прижавшись носом к стеклу. На платформе толпились ее школьные подружки, они по-детски подмигивали ей. «Хотела бы и я жить в Готэмба. А то подумать только – целых полтора часа ехать!» – сказала девушка так скучно, что казалось, ее скулы сейчас сведет от зевоты.
В Готэмба поезд всегда пустеет. Тот, кому доводилось путешествовать не экспрессом, а обычной электричкой с остановками на каждой станции, верно, замечал это. И только с семи до восьми утра и с двух до трех – днем – он как будто наполняется ароматом цветов: стайки девушек едут в школу или уже возвращаются домой. Несмотря на гомон, на душе сразу становится светлее. Но это отрадное время длится недолго. Через десять минут пути поезд прибывает на следующую остановку – и девушек уже нет, след простыл. За время своих путешествий мне пришлось повидать многих.
Мое нынешнее путешествие не казалось мне долгим. Мне приходилось ездить из Идзу в Токио. Я жил тогда в горах Идзу. Путь мой лежал до Мисима, где я пересаживался на ветку Токайдо. И как-то само собой получалось, что каждый раз поездка приходилась на это отрадное время. В поезде оказывались девушки из школ в Нумадзу и Мисима. Мне приходилось ездить в Токио один или два раза в месяц, и за полтора года я запомнил в лицо пару десятков этих школьниц. Мне вспомнилось время, когда и я сам ездил в школу на электричке. А теперь я более-менее знал, в каком вагоне окажется каждая из этих девушек.
И на сей раз я снова занял место во втором вагоне от хвоста. Когда девушка упомянула про полтора часа, она имела в виду путь от Нумадзу до Суруга. Она жила в Суруга. Тот, кто путешествовал дальше Хаконэ, знает это место. Суруга – это город, где из окон и двора большой ткацкой фабрики, расположенной на другом берегу реки, работницы машут поезду белыми платочками. Девушка была, наверное, дочерью главного инженера или кого-то в том же роде. Она всегда садилась во второй вагон от хвоста. Она здесь – самая красивая и живая.
Каждый день – полтора часа туда, полтора – обратно. Многовато для этого олененка. Устает. Сейчас зима. Значит, она встает, когда еще темно, возвращается, когда уже снова стемнело. Вот и этот поезд прибудет в Суруга в 17:18. Но для меня эти полтора часа слишком коротки. Слишком коротким кажется то время, когда я украдкой наблюдаю, как она достает из портфеля свои учебники, вяжет, перешучивается с подругой, которая уселась рядом с ней. И вот Готэмба – мне осталось смотреть на нее всего двадцать минут.
Вместе с ней я провожал взглядом ее подружек, уходивших по мокрой от дождя платформе. Стоял декабрь, и потому в наступающих сумерках уже зажегся влажно поблескивавший фонарь. Веселый лесной пожар в сокрытых теменью горах.
Когда моя девушка стала переговариваться со своей соклассницей, ее лицо вдруг посерьезнело. В марте она заканчивает школу. Будет поступать в женский колледж в Токио. Вот о чем они говорили.
Вот и Суруга. Здесь исчезнет и она. Ливень хлещет по окну, к которому я прильнул, провожая ее. Как только она вышла на платформу, ее окликнула подруга. Моя красавица подбежала к ней и крепко обняла.
– Я тебя ждала. Вообще-то я хотела уехать на двухчасовом поезде, но я так хотела увидеть тебя…
Две девушки стояли под одним зонтом, лица их почти соприкасались, они о чем-то оживленно болтали. Раздался свисток. Та, другая девушка впрыгнула в вагон, высунула голову из окна.
– Когда я перееду в Токио, ты можешь приходить ко мне в общежитие.
– Я не могу!
– Почему?
У обеих лица погрустнели. Девушка, похоже, работала на ткацкой фабрике. Наверное, она бросит ее и уедет в Токио. А сейчас она прождала на вокзале почти три часа, чтобы повидаться с подругой.
– Увидимся в Токио!
– Да.
– До свидания!
– До свидания!
Спина фабричной девушки была исхлестана дождем. Наверное, так же, как и спина будущей студентки.
Женщина
У дзэнского монаха из призамкового города голова была похожа на тыкву-горлянку. Он спросил у молодого самурая, который только что вошел в храм через главные ворота:
– Когда вы шли сюда, видели пожар?
– Да, видел. Там была женщина – плакала навзрыд, причитала, что, мол, муж ее на пожаре сгорел. Так жалко ее было.
– Ха-ха-ха! Ее плач – сплошное притворство.
– Что вы имеете в виду?
– Я имею в виду то, что на самом деле эта женщина рада-радешенька, что осталась без мужа. Полагаю, тут замешан другой мужчина. Она напоила мужа до полного бесчувствия, позвала любовника, тот проломил бедняге голову, а потом они подожгли дом. Полагаю, что так оно и было.
– Да это просто сплетни!
– Вовсе нет. Ее плач…
– Что – ее плач?
– Человеческое ухо ничем ведь не отличается от уха самого Будды…
– Гм… Если вы правы, то эта женщина – настоящее чудовище!
Самурай нахмурил брови и выбежал за ворота. Вскоре он вернулся.
– Учитель…
– Что скажете?
– Я совершил возмездие – одним ударом меча.
– Ха-ха-ха! Вот оно, значит, как…
– Да, я убил ее. Но, выхватив меч, я вдруг усомнился в ваших словах. Женщина безутешно рыдала, обняв обгоревший труп. Увидев обнаженный меч, она протянула ко мне руки: «Вы ведь убьете меня? Вы ведь отправите меня к моему мужу? Спасибо, спасибо вам!» Так и умерла – с улыбкой.
– Все правильно, так и должно было быть.