Ясунари Кавабата – Цикада и сверчок (сборник) (страница 106)
Женщина была в новом кимоно, которое минуту назад она достала из плотного пакета.
– Это потому, что я читаю все письма, которые тебе приходят. И все письма, которые ты отправляешь.
– А ты думаешь, что в моих письмах написано то, что на самом деле есть? При моих занятиях это ни к чему.
– А вот в моем деле врать ни к чему.
– Ладно, есть мне письмо?
– Нету.
– И без марки письма нету?
– Говорю – нет.
– Что ты на меня так смотришь? Ты на мне столько денег сберег! Будь ты министром, ты бы состряпал закон, что любовные письма марки не требуют. Только ты не министр. И пишешь мне письма такие противные, точно тянучка тухлая. А потом несешь их мне, потому что ты почтальон. Плати-ка штраф. За то, что не клеишь марок. А то у меня мелочи совсем нет.
– Да ты потише, потише.
– Замолчу, когда денег дашь.
– Делать нечего. – Почтальон достал из кармана серебряную монетку и бросил ее на пол. Потом подтянул к себе за ремень кожаную сумку и поднялся.
Игрок, на котором была одна рубашка, скатился вниз по лестнице. Его нос и глаза были такими, какие Бог мог сотворить только в момент полного забытья, когда смертельно устал от своей работы над человеком. Он строго сказал:
– Я слышал, как по полу покатилась монетка. Дай-ка ее мне, сестричка. За тобой должок.
– Не дам. Это мне на конфеты.
Женщина быстро нагнулась и спрятала монету под широким поясом кимоно.
Девочка вприпрыжку гнала перед собой металлический обруч. Он звенел по-осеннему.
Дочь углежога направлялась в долину с корзиной угля за спиной. На плече она несла ветку боярышника. Ягоды были чудесными – красные кораллы среди зеленых листьев. С корзиной и веткой девочка шла в деревню, чтобы отблагодарить доктора.
– Думаешь, одного угля хватит? – спросила она своего занемогшего отца.
– Скажи ему: кроме угля, у нас все равно ничего нет.
– Если бы это был уголь, который выжег ты… А то ведь это сделала я, я стесняюсь. Может, подождем, когда ты выздоровеешь?
– Ну, нарви у кого-нибудь в горах хурмы.
– Хорошо.
Однако прежде чем девочка успела залезть в чужой сад, она вышла к рисовому полю. Огненные ягоды на меже заставили ее забыть про хурму. Она потянулась к ветке. Та послушно склонилась. Потом девочка обеими руками пригнула ветку к земле. Вдруг ветка с треском обломилась, девочка упала на спину. Потом весело заспешила в деревню, бросая ягоды себе в рот. Она набила оскомину, язык стал шершавым. Ей повстречались школьницы, возвращавшиеся домой.
– Дай мне!
– Дай мне!
С молчаливой улыбкой девочка протянула им ветку с ягодами. Школьниц было пять или шесть. Каждая сорвала по красной грозди.
Девочка дошла до деревни. На веранде столовой стояла женщина.
– Какие красивые ягоды! Кому ты их несешь, девочка?
– Доктору.
– А, это вы присылали за ним паланкин. Да ведь твои ягоды краснее моих тянучек! Дай-ка мне одну!
Девочка протянула всю ветку и отдернула руку.
– Можно взять?
– Можно.
– Всю ветку?
– Берите.
Новое шелковое кимоно женщины поразило девочку до глубины души. Она покраснела и заспешила к доктору. Но еще больше была поражена женщина – гроздья были намного больше ее ладони. Она отправила одну ягодку в рот. Ягода была холодной и сочной – совсем как в ее деревне. Только матери, которая прислала кимоно, не было с ней рядом.
Девочка вприпрыжку гнала перед собой металлический обруч. Он звенел по-осеннему.
Женщина достала из-за пояса серебряную монетку, завернула ее в бумагу и стала терпеливо поджидать ту минуту, когда девочка станет возвращаться домой.
Так напевала маленькая школьница, возвращаясь по горной дороге домой.
Мама
Стало тепло, скоро ласточки прилетят. Лепестки магнолии из соседского сада перелетали через забор и ложились на землю маленькими белыми лодочками. За стеклянной дверью жена протирала тело своего мужа ваткой, смоченной спиртом. Он настолько исхудал, что катышки грязи от ночного пота лежали у него между ребрами.
– Ты… Ты похож на человека, который хочет покончить жизнь самоубийством вместе со своей любимой болезнью.
– Наверное, ты права. У меня же чахотка. А значит, внутри у меня уже ничего не осталось, одна болезнь.
– Сердце-то у тебя еще бьется. Только твоя бактерия к нему ближе, чем я. С тех пор, как ты заболел, ты только о себе и думаешь. И дверцу, через которую я к тебе приходила, захлопнул. Да еще с такой злостью. Если б ходить мог, так точно бы меня бросил и из дому ушел.
– Это потому, что тройное самоубийство совершить не так просто. Я, ты, мой микроб.
– Нет, это было бы прекрасно. Зачем я должна смотреть, как ты со своей бактерией умираешь? Что из того, что твоя мать заразилась от своего мужа? У родителей было так, у детей – все по-другому.
– Так-то оно так. Я тоже так думал, пока не заболел той же чахоткой. Умерли-то они от нее. Вот и я все-таки заболел.
– Нет уж, лучше мне от тебя заразиться. Тогда бы ты перестал меня сторониться.
– Лучше о ребенке подумай.
– Что ты имеешь в виду?
– Я имею в виду, что у тебя мать жива, а у меня нет. Вот ты и не хочешь меня понять.
– Опять ты за свое. Когда ты так говоришь, мне так противно становится – сама бы свою мать задушила!
С этим криком она бросилась на мужа, пытаясь поцеловать его в губы.