Ярослава Кузнецова – Чудовы луга (страница 77)
— Пустите! — крикнул он, цепляясь за древки. — Я должен… сопровождать моего лорда.
Кай в клетке встрепенулся. Поднял уродливо обкорнанную голову. На лбу у него чернел смоляный крест, замкнутый в круг.
— Лаэ Экель.
Он заговорил негромко, но все услышали. Затихли, испуганно ежась.
— Благодарю за честную службу, Лаэ Экель, и отпускаю тебя. Ты свободен. Ступай с миром.
Солдат сбросил найла с древка на руки стоящим сзади. Стоящие сзади расступились, Лаэ осел на землю. Похоже, он потерял сознание.
Не затоптали бы, подумала Ласточка, но тут отворились ворота и возок лорда Раделя, и всадники, и телега с клеткой медленно тронулись с места.
Все, что посылает нам Господь, мы способны выдержать.
Фургон трясло. В нем ехали домой Ласточка, добрый сэн Эверарт, молодой Кунрад Доран, молодой Лэнг и Сэнни Радель, самый молоденький из всех, двоюродный племянник и оруженосец лорда Раделя. Мужчины ехали в больших кожаных мешках, аккуратно зашитых и просмоленных, а Ласточка, скорчившись у борта, куталась в суконный плащ.
Придерживая постоянно заворачивающийся полог, она пыталась читать спасенные из камина листочки. Буквы прыгали и расплывались, но Ласточка, шевеля губами, упорно всматривалась в поблекший от времени текст.
«…несчастье…»
Полог снова завернулся. Ласточка подняла голову. Разводы сырости на плотной ткани окаймлены известковым налетом. Меж незашнурованных краев сочился серый свет. Солнце с утра не показывалось. Холодно.
Несчастье…
«…преследует нас. Я говорил младшему Дорхану, чтобы он не пытался совершить это, но Шиммель, проклятая кобыла лорда Дарге, превратилась в идола для его людей.
Такая же безумная, как и старый лорд Верети. Обезумевшая еще больше от голода и страха».
Ласточка смотрела на качающийся полог. За ним медленно текла узкая и грязная деревянная тропа, настеленная людьми поверх бездны. Бездна под настилом слоилась, веками наращивая плоть, будто годовые кольца. Под шкурой сплавины, стиснутые пластами ила и перепревшего мха, лежали старые и новые кости, и нетленные тела, бурые и черные, и цвета глины — люди, кони, собаки, звери лесные, и даже птицы. И те, кто лежал глубже всех, некогда видел, как уходил на Полночь гигантский ледник, волоча камни, величиной с гору.
Где-то далеко, в коконе зеленого света, в облаке испарений, бурлили горячие ключи, оберегая от морозов пятачок кислой земли. Там слепо, кругами, от кочки к кочке бродила неумирающая, дряхлая весна. Там малыши на утиных лапах с благоговением столпились над сброшенной шкурой огромной змеи.
А сама змея, в новой глянцевой коже, спала на дне теплого ручья.
В торфяных кавернах под коркою льда спали, свернувшись, гады, большие и малые, ядовитые и нет, в шипах и чешуе, или гладкие, как галька, с ножками, слабыми и тонкими, или с когтистыми лапами, или и вовсе без лап.
Ниже, в подземных пузырях, полных синеватого свечения, кружили огни и неясные тени, и странный тоскливый гул шел оттуда, словно нескончаемый стон.
Еще ниже, в озерах черной воды, плавали белесые твари, без глаз и без рта, и там царило безмолвие.
А еще ниже, в самой немыслимой глубине, текла река крови.
«Эти головорезы заставили мальчишку сесть на безумную лошадь, двое суток простоявшую в запертом сарае, и теперь он лежит в моей комнате с разбитой головой. Голод и жажда не отняли у бестии сил, напротив, добавили неистовства. Дарге Дорхан убивает своих сыновей, даже лежа в могиле.
Говорят, что лошадь вырвалась, пронеслась по пустой деревне и бросилась прямо в болото».
Позади лордского возка и впереди покойницких телег, в ряду уставших всадников, ехал человек на сивой лошади. И те, кто ехал в одиночку, молчали угрюмо, думали о своем и стискивали кулаки. Те же, кто ехал попарно, не искали друг для друга добрых слов, а говорили слова злые и обидные, то и дело хватались за рукояти мечей. Ссоры вспыхивали тут и там, и только узость настила и неуклонное движение вперед не позволяли людям начать сводить счеты.
«Я пишу лорду Раделю письмо с известием о том, что больше некому оградить эти земли от набегов с севера.
Люди лорда, устрашившись собственного поступка, гуляют и пьют на крепостном дворе. Их крики доносятся даже сюда.
Проклятое место. Проклятая земля».
В голове процессии ехала телега с клеткой, на которую Ласточка не хотела бы смотреть. Чтобы не смотреть, она спряталась под полог, к мертвецам. Но полог не спас, и мертвецы не защитили — она видела поникшую фигуру сквозь белое от инея железо, распахнутый крест рук, оледенелые волосы и черный знак на лбу.
Она не хотела смотреть настолько, что вереница всадников и телег выцвела, окуталась золотым свечением и превратилась в ожерелье огней, ползущих по лугам, серебристо-седым и волнующимся, как овсяное поле. Среди сияния и волн Ласточка ясно видела только троих — себя, Кая и Шиммеля на сивой кобыле.
Господь не посылает нам ничего такого, что мы не могли бы выдержать.
Сколько раз я говорила это безнадежно больным. Ведь дело всякого — заботиться о своей душе, а не о чужой. Я и забочусь — я лечу, а не убиваю. Я не воин, не палач. Не в моем праве распоряжаться чужой душой.
Я вправе только наблюдать — справится эта душа или нет.
Наблюдала же раньше, и не однажды, точно отмеряя капли в бокал — раз, два, три, четыре… утишить боль, усыпить, а если не действует — терпи.
Терпи!
Ничего такого, что выдержать невозможно…
«Зловонное дыхание болот проникает сквозь запертые ставни. Мне чудится, что я слышу визг утопающей в трясине лошади.
Молиться, вот и все, что мне осталось…»
Господи, прости за самовольство, не выдерживаю.
— Он не препятствовал мне заботиться о лорде Раделе, святой отец. Неужели мы с вами поступим хуже демона?
— Он убьет тебя, женщина, если ты коснешься его.
— Молитесь за меня, святой отец.
Солдаты молча смотрели. Они до холодного пота боялись закованного, запертого в клетку демона, а с наступлением сумерек стали бояться еще пуще. Разложили костры по периметру большого круга, в полсотни шагов шириной, старались не смотреть в его сторону. Несколько белых урсино, выделенных сэном Марком в сопровождение, жались к ногам и не желали отходить от огня.
Сэн Вито Элспена покачал головой.
— Это наша с тобой забота, отец Элерик, довезти преступника живым. Твоя и моя, а не этой слабой женщины.
— Но вы не лекари, — Ласточка выпрямилась, держа в руках ковшик с парящим вином. В другой руке у нее были бинты и пара оструганных дощечек.
В соснах шумел ветер. Тьма стояла меж стволами. Отойдешь по нужде на пару шагов — и сорвешься с каменной гривки в трясину.
За деревьями горели другие костры, там кто-то пытался петь, но песня не получалась. Слова слипались и разрывались в неположенных местах, голос ветра стирал их, как вода стирает следы на песке. Люди, повернувшись спиной к ночи, глядели в огонь и пили, передавая посуду по рукам. Тощий угрюмый юнец протягивал флягу ветерану с разрубленной бровью, а тот, глотнув, не глядя совал ее соседу, человеку в длинной найльской кольчуге надетой поверх котты.
Подняв голову, человек смотрел сквозь ночь, сквозь стволы, кусты и чужие костры в сторону клетки. На пути его взгляда стояла Ласточка и не чувствовала себя достаточной преградой ему.
— Не по душе мне это, — сказал молодой Элспена и положил руку на рукоять меча. — Но мы и впрямь не лекари. Пойдемте, святой отец, поможем, чем сможем.
— Лучше фонарь подержите, — сказала Ласточка.
Замок на клетке прихватило инеем, рыцарь замешкался, отер рукавом белый налет, только потом сунул в скважину ключ.
— Господь — пастырь мой; я ни в чем не буду нуждаться, — бормотал капеллан. — Он покоит меня на злачных пажитях и водит меня к водам тихим…
Кай не пошевелился, когда отворилась дверь. Волосы его казались седыми, и одежда, и солома на дне клетки. От него пахло холодом — не так, как могло пахнуть от человека раненного, извалянного в крови и грязи, сутки просидевшего в цепях под открытым небом. На мгновение показалось — может, он уже мертв?
Ласточка поставила завившийся паром ковшик в седую солому, схватилась за решетку и влезла на телегу. Засунулась в клетку наполовину — для двоих там места не было. Иней празднично засверкал от света близкого фонаря.