Ярослава Кузнецова – Что-то остается (страница 20)
Итак, вернемся к стангревам. Посмотрим, что пишут язычники. Вот свиток без названия, на тяжеловесном старом найлерте, еще более древнем, чем мертвый лиранат. Тоже что-то о путешествиях и всевозможных чудесах. Много рисунков — примитивных, траченых временем. Опять оборотни, опять арвараны (любят же друзья наши найлары арваранов!), морские драконы, женщины-птицы имраны, слоны, мантикоры, тритоны, скорпионы, кентавры, грифоны, русалки, вампиры… чего?
Ну, предположим, этот рисунок изображает стангрева. Голова, руки, ноги, крылья опять же… Хвост почему-то… Ах, нет, извините, это не хвост. Это скала за спиной нарисована. А лицо у него какое-то крокодильское — пасть до ушей, а в ней зубы-зубы-зубы. И раздвоенный язык. И подписано — «аблайс». Если я правильно прочитала. Значит, на найлерте — аблайс, на лиранате — стангрев. Хотя, насколько мне помнится, Алаторг Нилмарский, найлар, употреблял лираэнский термин «стангрев» в своих хрониках.
Итак, что там про этих аблайсов? Ага. Крылья, когти, кровь — это мы все знаем. «Младенцев же своих млеком вскармливают». «Значит, Этарда верно присоветовала». «На горных вершинах, у границы снегов недоступное обиталище их, и много рискует тот, кто в любопытстве неумеренном, в случайности или же злобы ради свершит поход на заоблачный дом сей». Хм? Но у нас — прямо противоположный случай, не так ли? «…легко избежит нежеланной встречи, ибо каждый из аблайсов одарен слухом сердца». Что еще за «слух сердца»? Надо заглянуть в словарь. Может, это идиома какая-нибудь.
Снаружи глухо звякнул колокол. Вечерняя молитва. Роза заглянула в мой закуток между стеллажами.
— Ты долго еще?
— Иди, молись, я тебя дождусь.
Роза удалилась, ворча, что некоторым давно пора понять, что общая дисциплина потому и называется общей, что не делает ни для кого исключений. Я показала темноте язык и вернулась к книгам.
На столе громоздились две высокие стопки — уже прочитанные мною на предмет интересующего вопроса, и еще не прочитанные. Отдельно лежали четыре тома: «Военные хроники» Алаторга Нилмарского и трактат Аввы Старосольского «Облачный сад». Я их проштудировала в первую очередь, как самые популярные и известные среди читающей публики. И, как ни странно (или, наоборот, закономерно), но два эти опуса оказались самыми толковыми источниками, затрагивающими мою тему.
Надо все-таки сделать выписки. Собрать воедино все, что мне удалось обнаружить. Но Боже мой, до чего же скудно, бедно, неполно… Кто-то где-то когда-то слышал, каждый из авторов на кого-то ссылается, никаких прямых свидетельств.
Выходит, единственный прямой свидетель — это я? Ну, не единственный, однако — единственный осознавший, что наткнулся на неразработанную жилу. Братцы, здесь же сам Бог велел копать и копать, махать кайлом, покуда не набежали другие старатели. Мне же — карты в руки… Собирай материал да пиши трактат.
Я зажмурилась. Мне уже ясно представлялась толстенькая книга в вишнево-коричневой коже, с тисненым золотом заглавием: «О стангревах. Достоверные описания и наблюдения, а также подлинные иллюстрации и анатомические таблицы, составленные благородной госпожой Альсареной Треверрой из города Генета.» И голос Розы-библиотекарши с придыханием комментировал: «Этот исключительный, не имеющий аналогов труд, господа, ценен еще более, ибо сотворен в стенах сей скромной обители рукою нашей талантливой и благодарной ученицы… Обратите внимание на дарственную надпись…»
— Ты чего это, подруга? Пыли книжной наглоталась?
Я открыла глаза. Летта. За плечом ее возвышалась хмурая Ильдир.
— Посмотри на свет, — потребовала Ильдир.
Я опешила:
— Зачем?
— Если хочешь и никак не можешь чихнуть — посмотри на свет.
— Чихнуть?
— Интересно, — сказала Летта, — Сидит зажмурившись, нос сморщила, голову закинула. Что ты делаешь?
— Думаю.
— Ах, ну тогда извини. Это такое несвойственное тебе занятие, что нам простительно ошибиться. И долго ты еще собираешься думать?
— А что, Роза прогоняет?
— Ну да. Ей надо закрыть библиотеку и скрипторий. До полночи осталась двенадцатая четверти, не больше. Она ворчит, что ты не слушаешься распорядка. Давно бы ушла, но из-за тебя сидит тут и скучает.
— Она не скучает, — буркнула я, собираясь, — Она вяжет носки. Если бы скучала, нашла бы себе занятие в больнице или в лабораториях.
Я, конечно, была неправа. Кто-то должен работать в библиотеке, а Роза отлично с этим справляется. Похоже, она перечитала все тутошние книги по несколько раз. А то, что она не упускает случая подавить меня интеллектом, еще не повод, чтобы огрызаться. Может, она не любит лираэнских барышень. В смысле мирянок, выскочек, вроде меня. Ведь Летта наша, и, что еще важнее, сама Этарда являются хоть и отдаленными, а все же потомками Лираэны, Белого Дракона.
Роза дожидалась нас внизу. Она буркнула нечто среднее между «спокойной ночи» и «наконец-то» и с лязгом заперла двери.
Пробираясь за девочками по полутемной лестнице, я вдруг припомнила небрежно пролистанные мной картинки. Человек-лошадь, кентавр. Две руки, четыре ноги. Мантикор. Драконье тело, человечий торс. Грифон. Четыре ноги, два крыла. Легенда? Миф? А стангрев в их компании — не миф?
Извини, Сыч. За категоричное «Не бывает» извини. А мне, выходит, есть чему поучиться у язычника — дикаря. Спокойному приятию необычайного. Сомнению в собственных познаниях. Доверию природе — раз есть, значит, так надо.
Что ж, спасибо за науку.
Ирги Иргиаро по прозвищу Сыч-охотник
Редда повела ушами, Ун приподнялся.
— А это мы! — от двери.
Я обогнул печку, отворил дверь.
Они пришли вдвоем — инга и всезнайка.
— Сегодня мы его уже разбудим, — сказала всезнайка и улыбнулась.
Хорошо она улыбается, деловитая лираэночка.
Пристроилась на своем месте — в головах кровати, инга привычно размотала повязки. Вместо аристократочки сегодня у нее был я.
— Мазь подай. Да не эту, вон ту. Ага… Подержи руку… Приподними… Хорошо. Ну, все.
Всезнайка чуть шевельнулась и открыла глаза.
— Готово.
Я не сразу понял, о чем она. Потом дошло. Парень. Она его разбудила.
Век кадакарский житель не поднимал, но дыхание изменилось. Напряженное сделалось дыхание.
Неудивительно. Очнулся непонятно где, кругом — чужаки, последнее, что помнит — как били его. В плену очнулся, среди врагов. А, коли слышит любопытство наше жадное — так еще хуже. Навообразит себе черт знает что…
— Как ты себя чувствуешь? — всезнайка легонько тронула его за плечо, и парень дернулся, будто по щеке хлестнули.
— Не бойся. Мы не причиним тебе вреда. Мы — марантины. Лекарки. Меня зовут Леттиса, а ее — Ильдир. А это — Сыч, он отнял тебя у толпы.
Парнишка все также лежал, не шевелясь, теперь уже откровенно зажмурившись.
Я подвинул марантин. Парень, подумал я. Ты ведь слухучий. Так услышь меня. Услышь. Прикрою. Ото всех и от всего. И не бойся. Никто не посмеет тебя обидеть, стангрев из Кадакара. Между тобой и бедой твоей встану. Не бойся меня.
Но ничего не изменилось. Только — шевельнулся он. Повернул голову к печке. Ясней ясного. Не трожьте. Уйдите. Один побыть хочу.
— Ладныть. Барышни марантины, откушайте чаю, — Сыч-охотник махнул рукой в сторону стола, — Горяченький, свеженький. Для вас готовлено.
Девицы — они тоже не дуры. Всезнайка, вздохнув, оторвалась от пациента.
— Спасибо, любезный. Пойдем, Иль, действительно…
А инга усмехнулась, глянув на меня, и бодро изрекла:
— Желаю горяченького. Мы с тобой заработали.
Они прошли к столу, уселись. Налил им чаю.
— М-м! — улыбнулась всезнайка, — Отличный чай, Сыч.
А инга сказала:
— Ты вот что. Работа у нас, Сыч. Много работы. Так что какое-то время мы приходить не будем.
Я кивнул. И к лучшему, по правде говоря. Парнишка-то стеснительный оказался. Меньше народу — скорее привыкнет…
Всезнайка добавила:
— С тем, что есть, Альсарена нормально справится. А если вдруг что серьезное — зовите нас. Прибежим.
— Оно понятно.
— Альсарена попозже зайдет, — инга отставила пустую кружку, — Спасибо, Сыч. Очень вкусный чай. Пошли, Летта.
Всезнайка оглянулась на закуток. Личико ее было грустным. Ну, конечно. Только-только привели пациента в относительный порядок, сейчас бы с ним пообщаться…
Но ты уж извини, дорогуша, не годится он пока для разговоров. Не доверяет нам парень. Не понимает, чего мы от него хотим.
— Пошли, — вздохнула всезнайка.