Шатт и Амарга
ЧТО-ТО ОСТАЕТСЯ
Часть первая. Мотылек
Ставни закрыты,
Замки, молитвы,
И всякое прочее —
Утром прокляты,
В полдень забыты —
Те, что летают ночью.
Клещи ущелий,
Спины вершины,
Укрыты тьмою,
Снегов перины
На дне долины —
Жилье людское.
Вот ветры твари
Крыла распяли,
Гремит, хохочет
Как лист металла
Урок вокала
Тех, что летают ночью.
Глаза — агаты,
Когтисты лапы,
И в новолунье
Паденья ваты
Иных крылатых
Полет бесшумней.
Кровавой дани
Ищет созданье,
Отраву точит
Клыкастой пасти.
И черной масти
Те, что летают ночью.
Вот вороные
Раскрылись крылья.
Огонь геенны!
И снежной бури
Косые струи
Стучатся в стены.
Путник ли это?
Жена соседа?
За стенкой кочет?
О нет, снаружи
В ветрах и стуже
Те, что летают ночью.
Молитесь, сестры,
За тех, кто просто
Пал на колени,
Страшась кончины,
Огнем лучины
Гоняет тени.
Любитель крови
На снежной кровле —
Крыла и очи
Не слишком грозны.
Молитесь, сестры,
За тех, что летают ночью.
Ирги Иргиаро по прозвищу Сыч-охотник
Редда негромко заворчала. Припожаловал кто-то. Ун вскинул кудлатую башку.
— Тихо, малыш. Спокойно.
Гость за дверью топотал и пыхтел, как медведь. Взлез на крыльцо, кхекнул вежливо. Для верности постучал.
— Слышь, паря. Того.
— Заходи, — я подвинул к себе миску.
Обедает Сыч-охотник. Черт бы побрал этого Борга. Вовремя, как всегда. Небось, опять с тем же самым.
Вошел, покосился на собак. Редда фыркнула, а Ун уселся и принялся презрительно скрести за ухом, вычесывая воображаемых блох.
— Того, — сказал староста, — По делу я, стало быть. От общины, Сыч.
