Ярослав Жаворонков – Неудобные люди (страница 63)
– Господи, что же вы… – но дверь, кажется, закрылась.
Всё нужно было делать быстро. Макс бросил стакан на стол, услышал звон керамики, подошел.
– Встал! – И откуда столько смелости.
– Иэх-х, да че ты…
Макс пнул табуретку под отчимом, тот свалился на пол. Он взял урода за майку на спине и попытался потащить в коридор.
– Вставай, говорю!
Урод приподнялся, майка затрещала. Макс пожалел, что на отчиме не что-то покрепче. Как его тащить, не за руки же, эту тушу.
От толчка Макс отлетел к столу. Отчим выл и щупал руками воздух.
– Же-е-еня! Женя, всё хорошо?!
– Не выходи! – через отчима крикнул Макс.
Урод кричал нечленораздельно, моргал, но, похоже, видел плохо или не видел вообще.
Макс встал, прижимаясь к стене кухни. Взять бы тот же стакан, вроде тяжелый, но от него остались осколки. На столешнице лежал молоток, которым мать обычно отбивала курицу, Макс взял его, обежал отчима и ударил в спину. Вскрикнув, тот присел.
– Пошел, говорю! – И еще минуту Макс гнал отчима по короткому коридору и формальной прихожей, помогая молотком по спине. Тот пытался отмахиваться, но ничего не видел, выл, хватался за лицо, держался за стены, вопил и матерился.
Урод гнал его по квартире и что-то кричал. Женя не слышал, потому что кричал сам, и горящие, стекающие лицо, шея, грудь и руки вытесняли из восприятия всё остальное. Даже спина, по которой этот упырь чем-то лупил, не занимала его так, он просто шел куда-то вперед, куда его толкали, чтобы оказаться там, где хотя бы не будут бить.
Один глаз не видел точно. Веко второго глаза странно дергалось и не открывалось полностью. Женя видел только очертания, которые, казалось, вот-вот сольются в сплошное мутное полотно.
Он не знал, сколько шел. Казалось, что всю жизнь и немного дольше. Казалось, что его гоняли по квартире кругами, как скот по загону, который он смеха ради гонял в детстве у соседей в деревне. Хотелось упасть на пол, рухнуть в ледяную воду, произойти не здесь или не происходить нигде. Таких ощущений он не испытывал давно. Отрезвел моментально.
Его остановили на несколько секунд или несколько вечностей, что-то щелкнуло, брякнуло, дунул воздух, Женя только широко раскрыл рот, чтобы вдохнуть, как что-то ебнуло его по заднице, и он приземлился на кафель. О да. На холодный кафель! Прижался лицом и заныл.
– Больше чтоб здесь не появлялся, понял? Придешь сюда – убью! – кричал откуда-то издалека сучепотроховый мальчишка, Жене было не до него, потом, всё потом.
Откуда-то справа выскочил голос соседки, старой проститутки, теперь вечно набигудюшенной и обхалаченной.
– Что тут у вас, господи, Женя, что с тобой? Женя?! Максим, он что, пьяный?
– Дура-а, – он поднялся на четвереньки.
– Всё с ним в порядке. Не трогайте его. Прошу вас, я сказал, всё с ним в порядке.
– Ой, ети ж, черт вас разберет, – хлопнула дверь.
– Ты услышал меня? Придешь сюда хоть раз, я тебе это в рот насыплю, – хлопнула дверь.
Громко хлопали двери жизни; Женя поднялся, отдышался и, прижимаясь к стене, стал спускаться из хромого подъезда. Ему было не до мальчишки, не до его матери-прошмандовки, сейчас надо было что-то делать с лицом, может, найти ближайший медпункт или завалиться в первую увиденную «скорую».
Он вышел из бесконечно спускающейся пятиэтажки, со двора добрел до улицы, распугал половину прохожих, и кто-то всё-таки – он не понял кто – подсказал направление. Еще пару кварталов были невыносимыми, но вынести их пришлось, а какой другой выход, в конце концов, и Женя был не слабак. В травмпункте его принял уставший врач. Слушая Женин рассказ про несчастный случай на стройке, он сухими салфетками удалил остатки извести, промокнул места ожогов, наложил повязки, вколол обезболивающее, устало говоря, что нужно не в травмпункт, а в больницу, вообще-то сильные повреждения, особенно беспокоит глаз. Врач промокнул Жене глаз тампоном, промыл – а что еще делать? Так вот, особенно беспокоит глаз, это очень, очень нежные ткани, вам нужно в больницу как можно скорее, вызовем «скорую», да боже ж ты мой, что вы упрямитесь, у нас нет даже сульфацетамида, да хоть динатриевой соли, хотя и вряд ли она уже поможет, я ничем не могу помочь, может дойти до перфорации роговицы. Че? Глаз вытечет, и вы ослепнете, вот че.
Женю это не интересовало. Боль ослабла, закруглилась, увяла сама в себе. Он не слабак. С пяток лет назад прогулял со сломанной рукой неделю, и ничего, только потом гипс, а удар держал так же крепко, только болело под локтем. Женю это не интересовало, его теперь интересовал пизденыш, которого надо было отмудохать. Он встал с кушетки, но голова закружилась. Ладно, до пизденыша доберется завтра, а сейчас домой, спать, в старую задрипанную однушку, что осталась от бабки и сейчас сдавалась за пятнадцать касов. Ну, съемщиков легко можно было выгнать, это его не сильно беспокоило, вообще не беспокоило, только бы доехать, пожалуй, можно взять попутку.
– Я вам вызываю «скорую»!
Не обратив внимания на врача, который потянулся к стационарному телефону на столе, Женя встал и подошел к зеркалу. Приподнял повязки, по очереди в разных местах.
– Что вы делаете? Их нельзя снимать! Рано!
Правый глаз уменьшился и наполовину сложился, радужка потускнела, а вокруг нее всё было красным и серым, всё лицо было красным и серым, и шея, и грудь в разрезе порванной майки, на роль в ужастике его бы взяли вне кастинга и сэкономили бы на гримере.
– Не надо «скорой». Я сам, – пошел к выходу.
– В общем-то я вас не особо спрашиваю. – Врач плечом прижимал трубку, а в руках держал ручку со стикерами. – Ситуация прямо из ряда вон. Я же объяснил про глаз… Алло? Да, это Гайнудченко, одиннадцатый. Давайте сюда наряд. Нет, но серьезно. Да. Угу, гу, – прижал трубку динамиком к халату и посмотрел на Женю: – У вас полис с собой?
Тот подошел к столу и опустил тяжелую руку на рычаг телефона. Пыхтел, хотя в горло-то ничего не попадало.
– Не надо. «Скорой». Я говорю.
– Пишите отказ! – Мужик злобно зыркнул и бросил трубку. Следующие его слишком для Жени быстрые, как водный всплеск, движения слились в одно. Наклон, нижний ящик, хлоп, бумажка, брошенная ручка, всё расплывчатое. – Пишите отказ! Я не хочу потом сесть из-за вашей… из-за всего этого, ну?! Пишите!
– Что писать… – Женя обрушился на стул и наклонился над расплывающимся листком.
– Бланк заполняйте. Я такой-то, данные паспорта такие-то, дата – шестнадцатое.
Взгляд метался по листку с информированным отказом от госпитализации, прыгал с бессмысленного абзаца на абзац, с поля в таблице на кривую прочерков.
– И вот тут подпись, – раздраженный врач тыкал пальцем в угол листа.
Настоящим подтверждаю (да подтверждаю, подтверждаю) добровольный отказ от госпитализации по причине: не нуждаюсь. Дата, корявая подпись, съехавшая строка.
– Чýдно, – бросил мужик и как-то странно одернул халат. – Теперь можете идти.
Женя поднялся и прошел до двери. Кабинет покачивало, как покачивался мир после аттракциона в старом парке в детстве, как после литра в лучшие годы, а теперь после шестисот-семисот.
– Интересно, все вы с этой фамилией такие упертые? – сзади, сзади.
– А?
– Фамилия, говорю, редкая. Был у меня тут один, пару месяцев назад, тоже отказывался.
Женя хмыкнул, не задумываясь над словами доктора.
– А вам ведь повезло, – крикнул тот почти исчезнувшему Жене. – Могло и в горло попасть, и в легкие!
– О да, – бросил Женя, захлопывая дверь. – Я везучий, епт.
Закрыв дверь, Макс опустился на пол и долго сидел, сжимая в руках молоток. Квартиру схлопнуло тишиной, был слышен только выдыхаемый в медицинскую маску воздух.
Через неопределенное время Макс поднялся и пошел в кухню. Опрокинутая табуретка, покосившийся стол, на нем недоеденный ужин, приборы и разбитый стакан. Что-то со стола и столешницы валялось на полу – досочки, чайник, таблетки и что-то еще упало, когда урод бодался, толкал пасынка и врезался во что ни попадя. Макс зашел в туалет, вернулся с двумя рулонами бумаги – серой, наждачной – и начал убирать. Вытер стол, пол, столешницу, табуретки, на всякий случай плиту и дверцы шкафов. Везде что-то оказывалось – не известь, так пыль. А рисковать было нельзя, к извести нельзя прикасаться, и уж тем более мочить, наглядный урок химии был вот полчаса назад. Макс только сейчас заметил, что очки запотели. В этом хоть и кустарном, но всё же обмундировании он ощущал себя ликвидатором Чернобыльской аварии, химиком бригады специального назначения из сериалов и игр. И ему это нравилось. Он уже не волновался. Уже внутри всё стало ровно. Содержимое тарелок и кружек он спустил в унитаз, саму посуду вымыл, протер все поверхности влажной тряпкой, тряпку выбросил, перчатки, маску выбросил тоже, пакет завязал, отнес в прихожую. Теперь им с матерью жить вдвоем, и ничего не должно отравлять им жизнь, и никто. Хотел пойти выбросить мусор в бак во дворе, но решил, что сегодня лучше не выходить, вдруг урод еще там. Только убравшись, он о нем вспомнил как о реально существующем во Вселенной теле. Он выглянул в окно в кухне – оно выходило во двор, куда выплевывал людей подъезд. Двор был спокоен. Пара человек куда-то шли. Ни тела, ни полиции, ни любопытных зевак. В двери тоже никто не ломился, не слышался крик: ТРУ-У-УП, а ведь в их безлифтовой пятиэтажке за это время точно кто-то поднимался или спускался. Значит, можно выдохнуть. По крайней мере, пока.