Ярослав Жаворонков – Неудобные люди (страница 48)
– Решим, не переживай. Еще есть время.
– Еще не решили, а ссоримся – всхлип – из-за этого пустяка.
– Не ссоримся мы, не ссоримся. Я всегда с тобой, ты же знаешь.
– Не будешь – всхлип – говорить директору? —
фраза из школьного детства, отметил Даня, не расскажете маме? Я сделаю домашнее задание, сделаю. Аня убрала руки от лица и посмотрела раскрасневшимися глазами на Даню.
– Не буду. Если ты так не хочешь, то ничего говорить не буду.
– Хорошо.
– Успокоилась? – Даня приобнимал жену за плечи. Она высвободилась из объятий и ответила:
– Да. И с интернатом нужно решить поскорее.
Аркадий Иванович вытянул ноги и положил их на подставку, которая так и называлась – подставка для ног. В детстве он делал так же, закидывал ступни на столик, а сам сидел на стуле и представлял, как под ним проезжает паровозик, а сам он – мост. Паровозики его давно перестали интересовать, если только те не перевозят его деньги, но кто для этого вообще использует поезда, даже если нал. Подставка в его доме была из-за больной спины, которой не помогали ни массажи, ни иглоукалывание, ни кинезитерапия, что рекомендовали в поселке чуть ли не все, кто за сорок. Аркадию Ивановичу было давно за сорок – одна четвертая от сорока как за сорок уже.
– Нептун, – позвал он и похлопал по подушке рядом с собой. Но хрестоматийный кот – действительно цвета Нептуна, синего матча-латте, как всё носит в офис из соседней кофейни полубезумная секретарша, – только приподнял голову и тут же ее уронил. Да, доживает последние – месяцы, дни, часы.
Из-за угла раздались бодрые шаги, радостные всплески ног по ступенькам.
– Лила уже ушла? – спросила влетевшая в гостиную дочь.
Вот как зовут новую домработницу – Лила. Интересно, от какого имени сокращение. Ладно. Неинтересно. Да ушла, ушла.
– Да ушла, ушла. Она оставила обед, там, под блюдом. Отнеси брату.
– То, что он под домашним арестом, не означает, что я ему официантка!
Он посмотрел на дочь. Старшая – осталась от первой жены. Смуглая, волосы цвета нефти, странное лицо с высоким лбом, будто кто-то мял глину, отвлекся, ушел, глина так и застыла. Но харизма в ней была.
– Софья, – вздохнул Аркадий Иванович, поскольку давно, одна четвертая от пятидесяти лет как устал. – То, что он под домашним арестом, не означает, что он не должен есть.
– Пусть спускается сюда и сам ест.
– Так уговори его это сделать.
– Ты же знаешь, что он не послушается.
– Значит: блюдо – на столе. – Аркадий Иванович надел узкие очки на свое широкое лицо и отвернулся к книге. Хармс. Господи, как его успокаивал Хармс. Лучше бани.
Где-то сбоку от сцены (а Хармс – такая сцена!) Софья цокнула, взяла обед и пошла к лестнице, к брату.
Аркадий Иванович понимал, что его сын привирает. Попытка изнасилования, побои ни с того ни с сего, маньяк-гастарбайтер, прятавшийся десяток лет посреди элитного коттеджного поселка. Да и что он, Костю своего не знал, что ли.
Но ничего не сделать было нельзя.
Он уже прощался с гостями, те буквально садились в машины и собирались уезжать, был темный вечер, посыпанный редким, заканчивающимся снегом, не полностью скрывающим проплешины, как вот у Аркадия Ивановича самого. Все улыбались и перебрасывали друг другу клубок незначительных прощальных фраз, как прибежал Костя, запыхавшийся, красный, а за ним его друзья, тоже бежали, но не так резво, растерянные.
Все повернулись к детям. Отдышавшись, Костя всё рассказал.
Аркадий Иванович смотрел на сына, пытаясь осознать услышанное, потом перевел взгляд на гостей и увидел их настоящие лица – призрачные, виднеющиеся под полупрозрачными, телесного цвета масками. В некоторых лицах читался испуг, в каких-то даже ужас, но во всех был интерес. Что Аркадий Иванович сделает? Как он, властитель живых и мертвых и прочих душ, банков и половины города, себя поведет, как всё разрулит?
Он сказал Косте заходить в дом, а сам пошел к Спиридоновым. Высказал старому приятелю Дане, что всё просто так не оставит, что у Дани работают уроды, куда он вообще смотрит, да хоть представляет ли он, что вообще произошло, да что они тут себе думают, да этого таджика со снегом сровняют, с землей смешают. А сам трясся от волнения.
Потом он подумал, что человек, полностью поверивший в эту историю, отец, поверивший сыну, в ту же минуту бы пошел к этому таджику, отбил ему все почки – существующие и гипотетические, – разрушил череп, а со Спиридоновыми больше не общался. И что все это знают – всё знают про него.
Когда же этого таджика уволили, Костя даже не тихо и спокойно радовался, а злорадствовал. Посмеялся и сказал, что нехуй было лезть. Аркадий Иванович разогнал широкую ладонь своего объемного, когда-то служившего тела и дал сыну по шее. Нормально себя веди, не задавайся слишком. Да? – Да?! Что да?! Да он же… я же рассказывал, ты понимаешь, что он… – Хватит. Иди в свою комнату, там и сиди.
Там, в общем, сын и сидел уже несколько дней и выходить отказывался дальше туалета и автомобиля с водителем, который отвозил в школу и обратно, Софья носила ему еду, приготовленную этой домработницей, как ее…
Хармс сочился незамеченным, страницы перелистывались, а смысл оставался невостребованным. Решив, что пользы в таком чтении нет, Аркадий Иванович отложил книгу, подумал, взял телефон и набрал редко встречающийся номер – во всех проявлениях редко: он мало у кого есть, и, вероятно, на него мало кто звонит.
– Степан? Здравствуй, дорогой, здравствуй. – Аркадий Иванович старался говорить спокойно и не спеша, так же как ему отвечали на том конце провода, но у него не получалось. – Есть у меня к тебе просьба, знаешь…
– Внимательно тебя слушаю. Практически записываю, – голос Степана был сиплым и глуховатым, будто и не существовало его, как не для всех существовал сам Степан, генерал-майор ФСБ.
– Нет-нет, можно без записей. Дело личное. Есть один человек… нехорошо поступил с нашей семьей.
– Насколько нехорошо?
– Средне.
– Так. И насколько ты злишься?
Аркадий Иванович даже задержал дыхание, обдумывая ответ и понимая, сколько от этого ответа зависит.
– Средне.
– Угу. Так?
– Кстати, он нелегал, из Таджикистана, уже много лет тут, – добавил Аркадий Иванович после того, как назвал Ф. И. О. и вкратце обрисовал свою средней степени злость.
– Угу. Ну я тебе позвоню. Или от меня.
Отключился, и дышать стало легче. Аркадий Иванович посмотрел в коридор, за углом которого была лестница на верхние этажи, и подумал, что ближайшие несколько дней с одиннадцати часов вечера до семи часов утра будет отключать электричество в крыле дома, где комната его сына.
10
Вика сидела на диване вся перекрещенная, сплошной икс. Черные волосы каре, почти сходящиеся на лице, как закрывающиеся ворота. Остальные в кабинете смотрели на нее. В кино бы камера показывала лица присутствующих, медленно перемещаясь от одного к другому, кино бы начиналось с немой сцены.
– М-да-а, – резюмировала Наташа рассказанное родителями – о буйном поведении восьмилетней дочери, полном нежелании общаться, агрессивности, непослушании. Интересное дополнение симптомов, еще бы пиромания и энурез, и вышел бы полный психопатический портрет. Наташа протянула папку Насте: – Держи, подруга.
– Спасибо, – сквозь зубы ответила та. Обратилась к родителям: – Пойдемте?
– Нет-нет, мы тут посидим, – ответил папа, мотая головой, тряся щеками. – Так будет лучше… для нее.
Мама закивала.
– На первой диагностике родители должны присутствовать.
…
– Хотя бы один. Может быть, вы пойдете?
– Нет-нет, ну что вы, мы тут, тут. Мы вам доверяем, если надо, бумаги какую-нибудь подпишем, хотите?
– Да нет у нас таких бумаг никаких. – Наташа с сомнением оглядывала родителей. – Все обычно сами хотят.
– Смотрите, как знаете. Если захотите присоединиться, то это тридцать четвертый кабинет, дальше по коридору. Но во время самой диагностики лучше не входить.
Настя подошла к девочке и наклонилась:
– Пойдем?
Та подняла голову, но посмотрела не на Настю, а на родителей. Настя испугалась. Выставленная вперед нижняя челюсть, исподлобистый взгляд. Родители же смотрели спокойно и будто немного с насмешкой.
Начали со стандартного. Как тебя зовут? Сколько тебе лет? Что ты любишь? Ответы были одни и те же: нечленораздельные, звонкие, агрессивные. Евгений Леонидович, психиатр, поправляя круглые, стиводжобсовские очки, делал пометки в записях.
– Не хочешь разговаривать? – дружелюбно пыталась психолог, новенькая, Настя еще не запомнила имя. После нескольких вопросов от всех сидящих в комиссии психолог вздохнула и сказала вполголоса: – Может, нам попробовать по отдельности? И я бы еще до этого переговорила с родителями.
Евгений Леонидович закивал, потирая седеющую бороду, закивали и остальные.
То, что девочка более или менее адекватная, точно не тяжелая и не глубокая степень умственной отсталости, было ясно – по тому, как ходит, держится, смотрит. Оставалось понять, в чем именно проблема, и потом раскручивать залежалый комок симптомов.
– Да нормальная я!