Ярослав Жаворонков – Неудобные люди (страница 41)

На дно кастрюли – капусту, сверху мякоть баранины, соль, лук^м, картошку^а, морковь^л, болгарский перец^и, можно прямо сладкий^к, слюна играет, снова капусту, крупными пластами, а ту картошку половинками, морковь и перец можно средними брусочками, чеснок ещемааааа, во рту просто шторм, запусти лодку, перевернется, помидоры^{лииииик}, зира…^!?отч_!?отчЧТО?!^что?!_что?!

Заозирался. Никого. Но этот шепот – да, шепот, но даже в виде шепота этот голос Малик всегда узнает. Этот голос – на пару с материнским – напевал Малику колыбельные, пока тот засыпал в гахворе, и потом, в другом доме, в ложе побольше, уже в Душанбе, с понедельника по понедельник. Рассказывал сказки, наставлял, позже – благодарил, позже – (став шепотом) лежал на кровати, облекшись в морщинистое тело, спрашивал о женитьбе. Потом замолчал.

Малик покрутился на месте, через минуту его взгляд застыл. На тропинке, ведшей в парк, стояла она – биба, бабушка, бледно-бордовое платье, поверх бледно-черный короткий свитер. Снег проходил через нее, как пули проходили через людей в девяносто седьмом, когда Малик работал на рынке, – только она не падала.

Бабушка.

– Бабушка?.. – Малик чуть не уронил сумку.

Бабушка подняла руку, тонкую, как у обезьянки, и выпрямила, указав пальцем в сторону деревьев.

_Туда^туда_туда^туда_туда^туда_туда^туда_туда^туда_туда^туда_туда^малик_туда^малик_иди

_{тудатудатудатудатудатудатудатудатудатудатудатудатуда}

Как только он сделал шаг, бабушка исчезла. Малик подошел к деревьям – что там? Почему туда нужно идти? Что она хотела? Она? Она ли это?

Бред какой-то. К Малику никто никогда не являлся; что бы могло заставить здесь, сейчас, спустя столько лет… Он всмотрелся – темный парк (Малик знал, что ведет к набережной), редкие грибки фонарей, ели.

Да нет. Бред. Джинны налетели. Малик развернулся и пошел в сторону Спиридоновых, своего номинального дома.

Задул ветер, прямо в лицо, снег стал острым и почему-то начал вонзаться в тело, сквозь куртку и водолазку, как вот проходил через бабушку…

Бабушка. Биба.

Малик снова развернулся, дошел до парка и побрел по тропинке, оглядываясь, осматривая деревья, прислушиваясь к каждому звуку, то есть только к фоновому шуму мира, собственному дыханию и скрипу снега под ботинками. Птицы спали, ничего больше не было слышно, пока он не вышел к набережной.

Он услышал далекие голоса – недалеко от безлюдного места, куда летом ходил купаться. Нервные, странные, слов было не разобрать, они доносились со стороны плотины, через которую пруд стекал в тонкую речку парой метров ниже. Малик пошел туда. Через полсотни шагов голоса стали различимее – кто-то кричал, и кто-то кричал из-за того, что на него кричали. Или не только кричали.

Малик бросил сумку, услышал хруст, мельком увидел, как лопается истертый полипропилен, и побежал к плотине. Казалось, бежал он долго, перескакивая из вечности в вечность, слюна стала липкой, запузырилась в открытом рту.

Четверо или пятеро подростков склонились над еще одним, а тот, лежа в снегу, кричал. Еще где-то лаял пес. Малик подбежал и отшвырнул ближайших двоих. Третий начал замахиваться, Малик сгорбился, левой рукой заблокировал голову (было лишним: удара не последовало [хотя предосторожность никогда не бывает лишней (уж это Малик на собственном опыте знал)]), правой вмазал парню в живот. Тот согнулся, еще двое отошли. В снегу он увидел Диму – Диму Спиридонова, младшего сына начальников, перед Димой стелился длинный широкий след – видно, упав, отползал на спине. Малик поднял его, быстро оглядел, крови не увидел и обернулся к остальным. Те пятились туда, откуда Малик пришел. Тупые избалованные дети. Их бы на неделю в Душанбе, сразу стали бы нормально себя вести. Если бы все вернулись.

– А-а-а, это мы тут защитничка нашли. А ты вообще кто? – Тот, кого он вдарил по животу, сдавленно хрипел. – Питомца нашел себе? Ты откуда такой хороший нашелся?

– Уйдите отсюда.

Попятились и остановились.

– Уходите или хуже сделаю.

Развернулись и пошли по набережной.

– Я узнаю, кто ты! – крикнул животоударенный. – Я узнаю, кто ты, слышишь, и это тебе хуже будет, слышишь!

Когда отошли еще, Малик повернулся к Диме.

– Нормально?

Парень кивнул. Он дрожал. Действительно – холодно было. И, наверное, страшно. Темно. Журчала вода, под слоем льда и снега просачивающаяся через плотину.

– Элли! – Парень подбежал к плотине.

– Э! Подожди!

За невысоким забором стояли блоки, гудели насосы, что-то такое, Малик не разбирался. Дима открыл калитку в заборе, и оттуда с радостным лаем выбежал ротвейлер, обежал Диму и прижался боком к его ногам. Вот оно что, заманили собаку к насосам и закрыли там, чтобы не помешала. Твари.

Они втроем пошли вдоль пруда, к тропинке через парк. По дороге наткнулись на сумку Малика, та была выпотрошена и изорвана, овощи – раздавлены, яйца – разбиты, недоделанная яичница, не сваренная шурпа. Малик решил отвести Диму с собакой домой, потом вернуться и прибрать продукты. Но сначала присел, чтобы посмотреть, что осталось целым, вдруг мясо в плотной пленке или консервы.

– Фу, – бросил он псу, который начал лизать полузамерзший желток. – Не трогай.

– Ваше? – спросил Дима, засунутый руками в карманы, спрятанный головой в шарф.

– Да. Мое.

Дима протянул консервы, а его черные варежка и пуховик слились с небесной чернотой. Малик улыбнулся и сложил банку в сумку. Да, уцелевшее можно донести в ее лохмотьях, спасибо, Дима.

Крис быстро шла, практически бежала, практически летела по школьным коридорам. Посмотрев расписание одиннадцатого «А» на доске возле ученических раздевалок, она поднялась на третий этаж и теперь заворачивала к кабинету английского. Надо было успеть до того, как Клара Леонидовна начнет запускать класс в кабинет – звонок на второй урок должен был заорать вот-вот. Можно было сделать это и до первого урока, но Крис всегда на него опаздывала (или не приходила), а ждать еще урок сил не было.

Странно, обычно злость проходила быстро и оставалась где-то на фоне, сливалась с общей ноющей мелодией о несправедливости и мерзости жизни. Но в ней злость всё еще кипела, водила хороводы по телу и не давала думать.

То, что Спиридонова сделала вчера в туалете, Крис стерпела. Точнее, сначала стерпела, а потом… А потом появились эти гопари, напали на Макса, и тут тонкая струна Кристининого терпения лопнула, как всегда бывает с некачественными струнами при чересчур агрессивной игре. Решила: какого черта?! Какого черта они должны, она должна это терпеть?! Этот вихрь из дерьма и насмешек недалеких людей.

Не должна и не будет.

Пролетела два десятка метров от лестницы до нужного коридора. Спиридонова стояла там с подружками, что-то негромко обсуждая.

– Эй! – крикнула Крис.

Спиридонова обернулась, и на ее лице успели появиться зачатки удивления. Кулак с зажатой зажигалкой – конфетка в обертке – полетел в ее лицо. Непрочно стоявшее из-за разворота кобылистое тело покачнулось и согнулось. Крис ударила второй раз, но Спиридонова, потеряв равновесие, уже падала, так что кулак только проскользил по щеке. Этого хватило. Крис прыгнула на лежащую Спиридонову, взяла ее за ворот водолазки и поднесла кулак к носу, из которого уже начинала вытекать кровь.

Сердце стучало сумасшедшим дабстепом. Говорить нужно было быстро, пока Спиридонова или ее подружки не опомнились.

– Еще раз ко мне подойдешь, я тебе все зубы выбью, сука тупая. Поняла меня? – и дернула за воротник так, что Спиридонова шмякнулась затылком о пол. Раздался глухой стук. Отрезали ниточку – уши и отвалились.

Спиридонова сильно-сильно, на максималку раскрыла глаза, будто тужилась их высрать, и быстро закивала.

Потом Крис будет думать, что быстрые кивки – хороший признак, значит, сотрясения нет, значит, даже если жалобы, то ничего. Но это потом, а сейчас она, не выпуская натягивающуюся и трещащую водолазку, надавила Спиридоновой коленом на живот и, под сдавленное кряхтение лежащей, встала.

Готово. Крис быстро, опять же пока никто не опомнился, пошла к лестнице. И быстро бы ретировалась, но налетела на Клару Леонидовну. Ее визг, сотрясавший всё ее обрюзгшее тело, не был слышен из-за звонка, раздавшегося прямо над Кристининым ухом.

Не то чтобы Виталию Афанасьевичу Золотухину было приятно огорчать подчиненных (и вообще людей). Ладно, было, конечно, приятно, но для этого нужно было много говорить, что-то решать – забирая любимые игрушки у одних, надо было отдавать их другим, уговаривать и объяснять. Не сам же он будет развлекаться с этими игрушками, нянчиться с этим девятиклассником.

Иногда – например, сейчас – он думал, куда его вообще занесло. Директор коррекционной школы восьмого вида, царь дна, в этом всём он пытался быть важным, деловым, носил костюмы, отчитывал и (редко, разве что по праздникам) хвалил подчиненных, считая, что для них его мнение многого стоит, выслушивал плановые отчеты, многозначительно кивал, вообще-то не всегда понимая профессиональные термины.

Ладно, ему было, конечно, приятно огорчать подчиненных (и вообще людей), поскольку должен же он хоть как-то пользоваться своим положением, должно же оно было хоть чем-то радовать, не просто же так он выполз из подвального театра и корячился на курсах переподготовки, посещая одно занятие через три. Но разгребать остальное ему не нравилось. Вот и сегодня ему было приятно сказать Новоселовой – точнее, Иноземцевой, простите, всё не мог запомнить ее фамилию после замужества, – что ее любимый мальчик больше не ее. Но совершенно не нравилось, что теперь придется уговаривать другого работника, именно этого, взять этого Спиридонова. А у него и выхода не было: мама мальчика отчетливо дала понять, что от него, Виталия Афанасьевича, ждала, не забыв упомянуть всё, чем он лично и школа семье Спиридоновых обязаны.