Ярослав Жаворонков – Неудобные люди (страница 13)

– Что?

– Я понимаю вас… вашу… но за меня-то вы рады?

– Ладно, я скажу… Ты что, специально это? Делаешь, – поставил обратно. – Сейчас, когда мы только начали налаживать?

– Налаживать?

– Ты прекрасно поняла.

– …Мне приятно, точнее, я ценю, что ты делаешь, спасибо. Спасибо тебе за это. Но… я ведь тоже стараюсь, знаешь. И именно поэтому мне это нужно. – У Насти заперебирались пальцы. – Мне нужно пойти куда-то, поработать там, отвлечься. Не думая, как бы… подумать, точнее. Я же не говорю, что навсегда, что до пенсии буду там прям работать, да?

– Ну. Да, – тарелки обратно в руки[13]. – Ладно.

– Это ладно – ты как бы разрешил мне? Или смирился?

– Просто ладно, Насть.

– Ладно. …Ты так и не ответил.

– На что?

– За меня вы рады?

– Рады, рады. Рады мы за тебя. До усрачки.

– И Крис?

Сережа молчал. Насте показалось, что она слышала протяжный вздох, но не решилась бы сказать точно: Сережа включил посудомойку, и та загудела.

– Думаю, да. И Крис.

И тоже вышел из кухни.

Когда Настя завернула из коридора и вынырнула в гостиной – большой, обычно хорошо освещенной, но сейчас зашторенной, – Сережа с Крис сидели на диване перед телевизором, спиной к Насте. Смотрели на переливающуюся плазму в полстены.

– Ребят… А я торт приготовила, – наигранно весело сказала Настя.

Ребята к ней не обернулись.

И почему торт? В жизни торты не пекла. Даже не умела. А тут – нате.

– Эй… – неуверенно позвала Настя. Ее муж с ее дочерью неотрывно смотрели какой-то кислотно-яркий мультфильм. Обижаются, поняла она. – Ну чего вы?

Настя подошла к ним сбоку, тронула Сережу с Крис за плечо. Те повернулись к ней. Посмотрели на нее бессмысленными глазами.

От шока Настя уронила торт. С ума сойти, она и забыла, что принесла его с собой. Тарелка разбилась, и торт размазался по ковру, остался лежать небольшим кремовым сугробом.

Сережа с Крис смотрели на нее из-под сильно выпирающих лбов, глубоко посаженные глаза чуть косили, а рты приоткрылись.

– Вы на диагностику? – спросил Сережа.

Настя пятилась, хватая руками воздух, пытаясь ухватиться за что-то, чтобы не упасть. Под их взглядами она вре́залась спиной в стену. Нет, пыталась сказать она, какая еще диагностика, вы что, с ума посходили?! Боковым зрением уловила движение в зеркале и повернулась к нему. Из зеркала на нее смотрело такое же деформированное лицо, как у мужа и дочки, только – ее.

– Я… Наверное… – сказала она, чувствуя, что за нее говорит что-то другое, что-то снаружи нее, а то, что хочет сказать она, в слова не облекается. – Наверное, на диагностику, – а куда еще-то, получается?

– Все здесь на диагностику, – кивнула Крис.

– Садись, – сказал Сережа. – За нами скоро придут.

– Кто… придет? – спросила Настя, садясь рядом.

Муж обернулся:

– Ты.

Насте показалось, что она проснулась от сильного стука. Будто кто-то бешено колотил в дверь. Сердце быстро билось в груди, как мячик в трясущейся коробке. Настя привстала и через несколько секунд поняла, что в три часа ночи стучать в дверь некому.

Рядом посапывал Сережа. Она осторожно перегнулась через него и посмотрела на его лицо, повернутое к стене. Выдохнула. Всё было хорошо, лицо оказалось нормальное. Ну и конечно, а как еще? Просто сон.

Она неглубоко и медленно дышала, пытаясь успокоить сумасшедшее сердце.

– Это всё подсознание, – шепнула она зачем-то сама себе и продолжила мысленно: – Они переживают, вот и я переживаю. И снится. А что, может, действительно не надо было устраиваться?

Настя часто говорила сама с собой, спорила, рассуждала, объясняла сама себе. Любила и вслух – когда никого не было. И вот она уже несколько дней сама с собой спорила на тему возвращения в коррекционку. Ни одна сторона, видимо, не побеждала, но Настя для себя решила: раз влезла в это, значит, надо было. Значит, так лучше.

Всё, спи давай. Устроилась уже. И всё остальное устроится.

Или нет.

03

– Опять он с этой своей, экх, засиделся, – пыхтел Даня, паркуя на обочине массивный «Порше».

– Что? Кто? – не поняла Аня, звучащая из динамиков.

– Да Дима. С этой… Как ее… – заезжал задом, вставал прямо напротив школы; Диме оставалось пересечь тротуар, и он сразу упрется в машину. – Всё, я встал. Да с этой, воспитательницей, как ее там. Не воспитательницей, а…

– А, угу. Анастасия Александровна. Наша любимая. – По громкой связи-язви на весь салон автомобиля Анины насмешки звучали еще хлеще, чем в жизни.

– Вот-вот. Заебала уже, – Даня вспоминал все случаи ее мозготраханья ему и его жене. – Димы ни у школы, ни на телефоне. Хотя время уже…

Даня иногда задерживался и приезжал позже (раньше – никогда) оговоренного времени – работа, непредсказуемо вертевшая в вихрях. А что делать, хочешь сидеть на жопе ровно – сиди, заработаешь копейки. Даня был не из таких. Диме же опаздывать не разрешалось. Он должен был выходить сразу.

Даня отстегнул ремень.

– Схожу за ним.

– А всё потому, что ты позволяешь! Я говорила, надо быть строже. И вообще непонятно, какой, прости, херне она его учит.

– Да что я, он кроме этой школы и так не бывает нигде. По выходным чуть ли не в стену таращится. Пусть хоть тут…

– Эта еще так бесит, знаешь…

– Да знаю. Лучше всех знает, как воспитывать детей. Всё, я отключаюсь, схожу за ним.

После прощального давай Даня натянул перчатки, поднял воротник пальто – за пределами машины моросила легкая осень, – и вышел.

– Что ты хочешь нарисовать на снегу?

Дима украшал слоями гуаши бумажный лист. Вообще-то в Настины обязанности (равно как и в изначальные планы) не входило заниматься с учениками, к тому же в рисовании она ничего не смыслила, но шла Диме навстречу. Точнее, его вела навстречу себе, и еще сама шла навстречу себе, а что сделаешь, жизнь, жизнь такая, надо всё самой, самой тащить, ничего просто так не идет. Рисовать он любил. Не вникал в глубину творчества, не интересовался деталями, разумеется, не задумывался о приемах, штрихах, направлениях, пропорциях, тенях. Просто рисовал.

– Зайчика.

– Но его не будет видно на белом.

– Ну-у… – Дима загудел. – Хочу зайчика.

За больше года наблюдения – его первый класс и начало второго – Настя запомнила, что спорить по поводу изображаемого с Димой бесполезно. Если он брался своей робкой рукой за кисть, то писал безапелляционно, не прислушиваясь ни к кому. Как-то Настя пыталась отговорить его расплескивать на небо фиолетовый, но он сказал: Я так больше вижу.

Сначала она думала, что ему скучно в обычных цветах нераскрашенного бытия, что он хочет большего. Короче, придумывала глубокие смыслы, психологические уловки, объяснения про подсознание и вытесняемые желания. Через год доперла – рисует и рисует. Радуется, ну и чудненько.

– Тогда давай зайчику сделаем контур, чтобы он выделялся на снегу.

– Извините, я не мешаю?

В дверях кабинета стоял Даниил Алексеевич, папа Димы. Стоял напряженный, как барс перед прыжком.

– Что вы, конечно, нет… ох, мы засиделись, да? – Настя посмотрела на опять[14] вставшие часы, ерундой висящие на стене, пластиковым ободком – ободок унитаза и то полезней. – Это я виновата, извините, пожалуйста, не посмотрела на время.