Ярослав Веров – Господин Чичиков (страница 4)
– Докладывай всё. Почему я должен клещами из тебя тянуть?
– Так все ж знают, товарищ подполковник. Все ж люди. К примеру, урка поперек горла корешам стал. Туда его. Или залупился кто на коридорного. Или куму стучать не хочет. Так туда его. А бывало, при прежнем, ненужный свидетель… Ну, вы понимаете. Тут мы этого не касались. Это сам прежний распоряжался.
– Да что ж это за камера такая, мать твою?
– Так отож… Камера как камера, в прошлом годе плановый ремонт делали. Подшпаклевали, подкрасили, матрацы новые. Все равно – мрут.
– А другие помещения, что?
– Так ить… ничего. Сами удивляемся.
– Ну-ка, пойдем туда. Сам погляжу, шой-то за причиндалы.
Странная камера размещалась на втором этаже тюремного корпуса. Контролер глянул в глазок, доложил:
– Можно.
И залязгал засовом замка.
Кирияджи в большой задумчивости вступил под своды семьдесят шестой.
– Встать! – негромко распорядился у него из-за спины контролер. И добавил для Кирияджи: – Да они тут тихие.
В камере на восемь человек находилось четверо. На приказ контролера они и ухом не повели: двое спали на нижних койках, а двое играли в карты на верхних, поближе к забранному "намордником" окну. Впрочем, один из этих двоих сказал, лениво тасуя колоду, другому:
– Гляди, начальство пожаловало…
В ответ тот широко и громко зевнул, аж зубы клацнули, и сказал:
– Хорош трындеть, сдавай уже.
Кирияджи хмыкнул, пробормотал сквозь зубы: "Дисциплинка…", и обратился к заключенным вполне официально:
– Жалобы имеются?
Спавшие не проснулись, а игравшие в карты – те переглянулись и продолжили игру.
Кирияджи возвысил голос:
– Жалобы, говорю, на здоровье есть?
Один из игроков, тот, который торопил сдавать, почесал небритый кадык и лениво ответил:
– Да задолбал ты, гражданин начальник. – Послюнявил пальцы и смачно ударил картой карту партнера. – Тридцать одно! Опять ты в жопе, Вася.
– За жопу ответишь, – незлобно, впрочем, возразил тот. – Мурцуй.
Кирияджи хотел было сплюнуть, но решил, что это будет выглядеть непедагогично, – да и зачем метать икру перед будущими покойниками, – поэтому, соорудив на лице невозмутимую мину, покинул таинственную камеру. В коридоре спросил у Ковбасенко:
– На вид здоровые… и через сколько они того?
– Так ведь эта… Эти – коренные, они здесь все время сидят, – сообщил Ковбасенко; подумав, добавил: – Их отсюда вывести невозможно.
– Как это невозможно, мать твою? – задохнулся Кирияджи от возмущения.
– Не хотят. Даже на прогулку выходить отказываются.
Кирияджи ощутил неодолимое желание врезать старшему контролеру в дыню.
– Я тебя, козел, последний раз спрашиваю, – зловеще зашипел он, – что значит – отказываются? Здесь у вас шо, мать твою – детский сад или шо?
Старший контролер поправил кобуру и, кротко глядя в глаза Кирияджи, сообщил такое, отчего кучерявые, жесткие волосы начальника тюрьмы начали распрямляться. Григорий Харлампиевич схватился за голову – нет, с волосами все было в порядке. Не в порядке было с нервами.
Ковбасенко сказал:
– Если их перевести, они всё равно снова в семьдесят шестой обнаружатся. Ребята говорят – сигают сквозь стены. А пока они здесь, – Ковбасенко показал на дверь семьдесят шестой, – они тихие. Только по ночам исчезают, а так…
– Хватит! – завопил Кирияджи. И от невозможности что-либо предпринять рысью бросился вон из тюремного корпуса.
На этот раз Григорий Харлампиевич пил целую неделю, и не только красное вино. А потом как-то успокоился. Камера, так камера. И не такое в мире происходит. Только распорядился строго-настрого, чтобы никого в семьдесят шестую без его ведома не сажали. Смертность резко пошла на убыль, и Кирияджи успокоился вовсе. Впрочем, в таком спокойствии получилось пребывать недолго.
Как-то раз вызвало Кирияджи одно очень высокопоставленное лицо и, поинтересовавшись здоровьем Григория Харлампиевича, его жены и обеих дочерей, – "старшая твоя, кажется, в медицинский решила поступать? хочет стать медиком? лечить людей? Дело хорошее…" – ласково предложило поработать по одному человечку, подследственному. "Когда человек много знает, такой человек нам нужен. Но когда человек много говорит и не то делает, такой человек – дурак. Ты не смотри так, Гриша, не смотри. Ты-то не дурак? Не бойся, твой предшественник не за это пострадал. А потому, что дурак. Решил на покойниках заработать, скотина. А ты, говорю, не дурак же? В общем, у тебя – неделя, чтобы решить эту проблему. Понял?"
– Понял, – ответил Кирияджи, а что он еще мог ответить?
Пришлось перевести указанного высоким лицом подследственного в семьдесят шестую, где тот через два дня умер от инсульта. Точнее, умер он не в камере, а в тюремной больнице. Потому что Кирияджи распорядился не спускать с камеры глаз, и как только обнаружилось, что поднадзорный как-то неправильно лежит, тут же вызвали врача; врач констатировал правосторонний паралич и потерю речи. Кирияджи, по правде сказать, очень надеялся, что тем все и ограничится, по крайней мере, говорить тот больше не сможет, да и писать тоже, и это устроит высокое лицо. А сам Кирияджи не будет мучаться совестью. Не тут-то было – уже в больнице последовал второй удар, и всё.
Высокое лицо позвонило на следующий день, похвалило Кирияджи за оперативность и заверило, что с поступлением его дочки проблем не будет, "если, коне-ешна-а, мы и дальше будем жить дружно". Григорий Харлампиевич чувствовал себя как по уши в дерьме.
В тот день старший контролер Ковбасенко заметил потухший взгляд начальника и посочувствовал:
– Не переживайте вы так, Григорий Харлампиевич. Там, кто хоть ночь одну провел – его хоть в санаторий отправь, все равно помрет.
Кирияджи рассудил, что плетью обуха не перешибешь, и жить, хоть тошно, но можно. И когда его навестили городские оперативники, и, пригласив в ресторан, стали упрашивать "разобраться с членами банды Штыря, которым все равно на суде дадут "условно", а крови на них ой-ой сколько", Григорий Харлампиевич махнул рукой и сказал:
– Разберемся. Только шобы всё точно, как вы говорите. Шоб невинные не пострадали.
– Да мы их пасли на морозе и под дождем, – хором отвечали оперативники, – и под пулями ходили. А фотографии их жертв – хотите? Но лучше не смотреть.
Тогда Кирияджи ощутил подзабытое было чувство собственной значимости и полезности вкупе со сладким ощущением того, что ты решаешь чьи-то судьбы. Единственно, время от времени да припоминалось, как-то сама приходила на ум мысль, что в странной камере сидит окаянная четверка, и в такие моменты начальник тюрьмы спешно посылал за вином.
Сегодня окаянная четверка почему-то лезла в голову особенно настойчиво, за вином пришлось посылать трижды. Первую пили с замом по воспитательной работе. Вторую – с начальником ШИЗО. Третью пришлось пить в одиночку. Но сухое вино сегодня не помогало, и уже под вечер Харлампиевич послал за коньяком.
Как это часто случается, коньяк оказался лишним. Приняв полбутылки, Кирияджи ощутил долгожданный душевный подъем, но ноги идти куда-либо уже отказывались. По телу разлилась, словно жидким свинцом, теплая тяжесть, веки опустились, оставив взгляду небольшие щелочки, и поднять их уже было невозможно…
Машина Чичикова появилась в окрестностях городской тюрьмы заполночь. К слову сказать, тюрьма располагалась почти что в центре города, в районе старых, еще дореволюционной постройки, добротных двухэтажных зданий. Территория тюрьмы была окружена бетонным забором с козырьком из колючей проволоки. Чичиков попросил:
– Степан, ну-ка помедленнее, по встречной полосе, вдоль забора.
Опустил стекло и стал внимательно смотреть на тускло освещенные окна тюремного корпуса. Жуткая тишина царила на улице. Угрюмый каменный пришелец, окруженный гирляндой фонарей и освещаемый холодными лучами прожекторов, казалось, отгородился от чуждого ему мира людей и настороженно дремал, окутав себя чернильной кляксой безлунной н-ской ночи.
– Ага, есть, – сказал Чичиков, улыбнулся чему-то и скомандовал: – Давай к воротам.
В бумагах, составленных в библиотеке, содержалось мало полезного для Чичикова. Разве что фамилия-имя-отчество нового начальника тюрьмы да еще письмо в местной газете, паразитирующей на человеческом интересе ко всякого рода чертовщине и мистике. В письме утверждалось, что все тюремные умертвия происходили в особой камере, которая как на грех располагалась в необычайно сильной "геопатогенной зоне". Видимо, городское и губернское руководство, а также прочие сильные мира сего эту газету не читали. А вот Чичиков вырезку с письмом изучил очень внимательно, и не только глазами – прошелся, так сказать, и носом. Хотя чем могла пахнуть бумага? Конечно, типографской краской. Но наш Чичиков, как уже успел заметить читатель, проходил по разряду людей не вполне обыкновенных, и для чего ему понадобилось нюхать газету – неизвестно.
Итак, машина подъехала к воротам тюрьмы. В будке тюремного КПП дремал, согнувшись в кресле, усатый прапорщик. При звуках музыкального сигнала мерседеса – "Маленькой ночной серенады" Моцарта – вскинул голову, глянул в окно осоловело и вернулся в исходное положение. Чичиков вышел и постучал в зарешеченное окошко.
– Чего надо? – осведомился прапорщик, зацепившись мутным взглядом за перстень Чичикова.
– Кирияджи надо, – в тон ему ответил Чичиков.