Ярослав Соколов – Пульт личности. Интеллект эмоций (страница 3)

Эпоха Э. Берна

Если у Роджерса личность первична, а общение является ее выражением, то, согласно американскому психологу и психиатру Эрику Берну, имя которого вы уж точно наверняка слышали, личность человека – это всего лишь агент[2] коммуникаций. Эрик Берн традиционно причисляется к гуманистически ориентированным психотерапевтам. Но каждый, кто читал «Игры…» Берна или его работы, посвященные сценариям, согласится, что у него так же, как и у Фрейда, нет никакого доверия к человеку. Для Берна личность – это своего рода машина, причем достаточно механистическая, которая, опять же, детерминирована (определяется) конфликтом, но не супер-эго и бессознательного, а Ребенка, Родителя и Взрослого.

Эрик Берн (настоящее имя – Леонард Бернстайн) – американский психолог и психиатр. Известен прежде всего как разработчик транзактного анализа и сценарного анализа.

Ребенок, Родитель и Взрослый – знаменитая триада Берна – наверное, самая популярная идея из его вклада в психотерапию. При некотором упрощении это прямой аналог фрейдистской концепции личности. Причем внимательный читатель даже поймет, в чем смысл упрощения.

Задавались ли вы вопросом: откуда у Фрейда такие странные термины? Ид, эго, супер-эго – что это? К чему такая причудливость? Она не случайна, дело в том, что в традиции немецкой научной мысли XIX века тщательно избегать терминов, которые ассоциируются с эмпирически наблюдаемыми явлениями и объектами. Это особый тип научного мышления, очень сильно отличающийся от англосаксонского научного познания, построенного на эмпирике. Немецкий подход более философичный, в нем мысль и доказательство развиваются через логические умозаключения, из одного понятия проистекают другие, они образуют систему. Одна из проблем данного подхода состоит в том, что такого рода понятийные системы, с одной стороны, обладают очень высокой степенью доказательств и истинности, а с другой – замкнуты сами на себя. Их невозможно фальсифицировать, потому что они очень мало взаимодействуют с реальностью, так как построены на логике доказательства через самих себя. Поэтому фрейдизм невозможно ни доказать, ни опровергнуть так же, как невозможно ни доказать, ни опровергнуть христианство.

А Берн, будучи по мышлению англосаксом и мучительно развивавшийся сначала в аналитической традиции, очень долго учившийся и проходивший психоанализ у немецких психоаналитиков, в конце концов создал свой транзактный анализ[3]. Он мыслил уже в совершенно другой парадигме, поэтому для него было допустимо переложение научного немецкого подхода на современный ему язык науки США середины XX века. Но, по сути, психотерапия Берна не гуманистическая, а постфрейдистская.

В представлении Берна так же, как и у Фрейда, человек – это пленник бессознательных явлений. Только Берн, в отличие от Фрейда, конфликт сил переносит из непостижимых глубин подсознания в область объективной, эмпирически воспринимаемой реальности. Если для Фрейда личность и все, что с ней происходит, является результатом конфликта бессознательного со сверхсознанием, то у Берна это разногласия между Родителем и Ребенком, которые Взрослый пытается разрешить. Но это все равно конфликт, который определяет всю сущность личности, и он перенесен из глубины психики, которая познается через сновидения и оговорки, в обычную реальность. Берн предлагает осознавать не бессознательное, а нашу повседневность, видя в ней эти не наблюдаемые обывателем процессы борьбы.

Что такое берновские «игры»? Это коммуникации, которые окружают нас в нашей повседневности, они эмпирически наблюдаемы. Повседневная реальность проникнута бессознательными регуляторами нашего поведения, то есть играми и сценариями. Всматриваясь в свои коммуникации и применяя простейший анализ систематизации наблюдений, мы вдруг начинаем видеть скрытые мотивы. Они так или иначе вращаются вокруг борьбы Ребенка с Родителем, как правило, за власть.

Если игры – микровзаимодействия, которые бессознательны, но выдают определенный эмоциональный и поведенческий результат, то жизненные сценарии – это макропрограммы, которые складываются в детстве и определяют весь жизненный путь человека, детерминируют его. Условно говоря, если мама дочке говорит: «Лучше бы я тебя вообще не рожала», то, согласно Берну, та обязательно доведет себя до гибели, если не осознает детскую коммуникацию. Детская коммуникация – это некритическое восприятие ребенком посланий от родителей или других значимых взрослых в детстве. Ребенок воспринимает их как абсолютную истину, что впоследствии может управлять его поведением во взрослой жизни. Если эти слова в детстве оказали эмоциональное воздействие и закрепились в подсознании дочери, то она, оставаясь под влиянием этих установок, может неосознанно следовать сценарию саморазрушения. Однако, осознав механизм действия этой коммуникации и переосмыслив влияние родительского послания, она может освободиться от этого сценария и жить собственной жизнью, а не по предопределенности, заложенной в детстве.

И эта предопределенность на самом деле ближайший аналог фрейдовского бессознательного. Один из важных постулатов Фрейда состоял не только в том, что бессознательное существует, но и в том, что оно полностью детерминирует нашу жизнь. А Берн это все изящно переносит в область обыденного сознавания.

У Берна есть совершенно гениальная, но тоже, если вдуматься, не гуманистическая мысль: бытие личности определяет коммуникация. Если у Карла Роджерса общение является выражением личности, которая первична, то по Берну получается, что личность человека – это всего лишь агент коммуникаций. Человек – заложник не только общения с другим человеком, но и социальных взаимодействий. Если жизненный сценарий – это роман, то берновская игра – это рассказ или повесть, локально, но непреодолимо определяющая человеческие реакции.

Приведу пример. На званом ужине, дне рождения, то есть в ситуации с определенным социально нормированным поведением, муж самоутверждается за счет жены, говоря при гостях как будто в шутку: «Ну ты ж у нас глупенькая, дорогая». Он пользуется тем, что нормы приличия не позволяют жене закатить скандал и защитить свое достоинство прямо здесь и сейчас. Муж в данной ситуации «выигрывает», потому что реакция жены сдерживается социальными ожиданиями. Берн показывает природу подчинения личности социуму. Личность, по Берну, – это социально сформированная и социально зависимая сущность.

Транзактный анализ Берна предполагает большую экспертную активность психотерапевта, который истолковывает, проясняет для клиента смысл его коммуникации и через это осознание освобождает его, выводит из-под власти предопределенности. Это, кстати, тоже пришло из фрейдистской традиции. Фрейду принадлежит открытие того явления, что понимание, интерпретация каким-то образом освобождает человека от зависимости, от идеи, от навязчивой эмоции. Фрейд называет данный метод толкованием. Это библейский термин – Иосиф толковал навязчивый, мучительный сон египетского фараона про семь тощих и семь тучных коров. Правильное истолкование освободило фараона от этого навязчивого переживания.

У Эрика Берна идея и концепция, по сути, такие же. И абсолютно логично, что одна из самых интересных у него тем – это размышления о психотерапевтической этике с увлекательнейшими рассуждениями об ответственности терапевта перед клиентом, о степени значимости влияния терапевта на личные границы другого человека. Для Берна тема ответственности терапевта и некоего потенциального напряжения между клиентом и терапевтом чрезвычайно остра. Во-первых, именно потому, что сама модель взаимодействия предполагает очень большую активность терапевта. А во-вторых, Берн сам был жертвой предвзятого, как ему казалось, отношения к нему психоаналитиков. У него имелся собственный довольно глубокий опыт специфического суггестивного[4] взаимоотношения клиента с терапевтом. Очень рекомендую эти работы Берна прочитать всем, кто входит в терапевтический мир.

Одна из удивительных особенностей транзактного анализа Берна состоит в его практически полной бесполезности. Популярность данного метода в 1950–1960-х годах стремительно крепла. Ассоциация транзактного анализа в мире на глазах у изумленной публики росла как на дрожжах. Почему? Этот метод завораживает своей простотой и интуитивной очевидностью. Но через несколько лет его ждал столь же стремительный спад. Дело в том, что основная идея Берна – сознавание игр или сценариев способно изменить человеческое поведение – оказалась абсолютно ошибочной. То есть ничего подобного не происходит.

Более того, каждый читатель, лично пробовавший применять – а в 1990-е и вплоть до 2000-х годов это было очень популярное занятие – интерпретацию игр к себе и своим близким, с удивлением обнаруживал, что жизнь от этого не становится гармоничнее. Люди, наоборот, начали упрекать окружающих в том, что они друг с другом играют в игры. Но это осознание загадочным образом совершенно не избавляло от потребности снова и снова повторять те же паттерны. Стало очевидным, что какие-то совсем другие, более сложные процессы, нежели конфликт Ребенка и Родителя при посредничестве Взрослого, детерминируют наши шаблоны поведения. Они такой простой прямолинейной интерпретацией абсолютно не разрешаются.