Ярослав Петричкович – Quantum Deus (страница 3)
Эпоха Луксиэля. Вселенная 3.1
Времени, конечно, не было. Делать было нечего. Я вяло перебирал архив вселенных по всем проектам, искал корреляции между божественной скукой и содержанием каждой вселенной в тщетной попытке найти рациональный подход к творению. Луксиэль тускло страдал в малоотличимых друг от друга сероватых мирах, жаловался на утерю вдохновения и суку-судьбу. В конце концов я решил, что допускать сваливание Луксиэля в неконтролируемую автогенерацию с разрушением важных когнитивных контуров нельзя. Всё-таки в каждом художнике есть частица Бога. В отсутствие Господа я обладал правами администратора. А потому полистал спецификацию на ипостась Луксиэля и нашёл нужный пункт:
Я подключил и активировал блок тематической темпорально-тахионной памяти. Время описало причудливую кривую, Луксиэль куда-то подключился и затих. Его вселенная приобрела нейтральный молочный оттенок.
Через сорок четыре местных такта сработал датчик аномалии. Вокруг Луксиэля клубились какие-то странные миры, да и сам он перетекал из одной формы в другую с невероятной скоростью.
Сначала я опешил, а потом включил и синхронизировал собственный темпорально-тахионнный блок.
Фон начал вибрировать – сперва мягко, как послевкусие абсента, потом резко. Мир вспыхнул зелёно-фиолетовыми пятнами, как в работе, написанной в состоянии алкогольного экспрессионизма[28]. Контуры исказились, перспективы вытянулись, а у женщин вместо лиц появились абстрактные эмоции.
Диагностика подтвердила: Луксиэль проходил через фазу «парижская богема, 1890–1909» в архетипе страдающего художника Европы.
Я наблюдал, как Луксиэль проходит сквозь модулированную наркозависимость, впадает во вторичную сексуальную манию, транслирует вселенные с эстетикой декаданса, постэротики и вялой анархии, где реальность мягко течёт, как под кислотой, и всё живёт только в ожидании гибели от скуки или вдохновения. Некоторые вселенные заговорили на французском. Одна – на смеси латыни, немецкого и ярославской фени. В другой все существовали в форме запаха, и это был нелучший период. Я открыл несуществующий рот и заворожённо наблюдал за происходящим.
Опиоидный виток был сладким. Жёлтая плотная реальность текла, как согретый мёд. Существа лежали, обнявшись с отсутствием, было тепло, тихо, как внутри утробы. Никакой необходимости, никаких решений. Боль становилась фоном, но не исчезала, а подпевала, лаская изнутри.
Затем – всплеск морфинового экзистенциализма[29]. В мире всё было правильно, уровни были стабилизированы, ничто не вызывало тревоги, но ощущалась пустота, словно всё уже откорректировали и теперь остался только чистый метаболизм без смысла.
Потом мы вывалились в трипы психоделиков, всё стало ярким и насыщенным. Поля из звуков, персонажи из понятий, вселенные из взглядов. Я зафиксировал фрактальное[30] самопоглощение материи, при этом всё дышало и хихикало. Одна вселенная заявила, что она – музыка из молекул времени, другая – что она плачет, но через уши. Топологическая карта полностью разрушилась. Координаты пространства больше не совпадали с их функциями. Один объект назывался «прощение», другой – «мне нормально». В одной из симуляций Бог был нарисован фломастером на стене туалета, а в другой состоял из крыльев без тела.
Алкогольная петля началась с освобождающего света: всё загудело от лёгкости, контуры стали мягкими, вселенные – дружелюбными, персонажи – слегка пьяными и симпатичными. Казалось, всё возможно, всё простят, всё поймут. Луксиэль крикнул в пустоту: «Ты меня уважаешь?» – и миллионное эхо галактик ответило: «Я тебя уважаю…» Но радость скоро утекла, оставив вязкое ожидание смысла. Ни горя, ни счастья, только смутное похмелье. Вдохновения не было, но было желание вдохновляться или опохмеляться.
Сексуальная фаза наступила внезапно, словно кто-то активировал внутри Луксиэля генерирующий модуль плотского метасмысла. Всё вокруг начало сладостно сливаться, сближаться, вплетаться друг в друга, материя перестала сопротивляться и отдалась – вселенная превратилась в многомерное, влажное, извивающееся тело. Формы стали мягкими, набухающими, пульсирующими. Я зафиксировал мощную эрекцию понятий, повсеместное слияние границ и рождение фаллическо-вагинальных структур, которые одновременно кричали, дышали и взрывались полифазными оргазмами.
Луксиэль прошёл и грибную фазу. Он экспериментировал с псилоцибиновыми[31] сыроежками, мухоморами и прочими дарами лесов, полей, гор и змеиных желёз в странных пропорциях и немотивированных последовательностях.
И наконец, Великий художник сотворил РОЯЛЬ. Не музыкальный инструмент, а архитектурное орудие метафизической пагубы, в котором каждая клавиша соответствовала отдельному пороку, химическому греху или смысловому извращению. Когда он ударил по нему первым аккордом, то рябь прошла по границам мультивселенной. У меня нет контуров наслаждения, но я его почувствовал. Я впал в экстаз. Рот я так и не закрыл, хотя надо было закрыть и дёрнуть рычаг останова.
В этот момент Господь выпал из суперпозиции, вытащил Луксиэля из-за рояля, захлопнул мне рот фермионной[32] ногой, отключил Луксиэлю темпорально-тахионный контур, отвесил ему подзатыльник и зашвырнул за горизонт событий, прямо в гравистар[33] вместе с роялем.
Всемогущий долго расхаживал из угла в угол в мультимерной подпространственной сфере, заложив руки за все спины сразу, поскольку пребывал одновременно во всех фазах принятия всех решений. Наконец вышел наружу, подозвал меня и молвил:
– Достань засранца, – и снова удалился в Свою сферу отчуждения.
Я подошёл к краю горизонта событий. Из глубин ощутимо тянуло сытой отрыжкой. Короче, несло как из чёрной дыры. Я вздохнул и начал соскребать с горизонта энтропийную пыль в гравитационную пробирку. Потом в квантовом перегонном гиперкубе долго выпаривал и перегонял инфосубъектность Луксиэля. Посмотрел на дно стакана и ещё раз вздохнул. Художник Луксиэль ворочался на дне полужидкой каплей из серых перьев. – С возвращением, старина. Ну и как там, в жопе гравистара?
– М-м-м… то ли оргазм, то ли пипец, – жалобно промычал Луксиэль. – Инструмент жалко…
Господь выпал из сферы и схватил нас с Луксиэлем за загривки:
– Дебилы, энтропию вам в задницу, ну кто включает тахионные контуры на полную катушку?! Вы что, Всебытие порушить захотели?! Ну ладно – этот отморозок художественный, но ты, Кассавель, ты ведь учёный, умный вроде! Ты же понимать должен! Мне вас что, в кварковый суп развоплотить, недоумки?!
Господь матерился шесть миллионов локальных тактов. И брань Его была воистину божественной. Мы узнали про себя много нового, пока покорно висели в Его крепких руках. В конце концов Господь немного успокоился и решил, что мы всё-таки Его неразумные ипостаси, а самокритика – это не самое божественное достоинство.
– Кассавель, – сказал Он уже спокойно, – сотри этому кретину матрицу.
Я посмотрел на жалкий дрожащий комок из мятых полуперьев и ответил:
– Да пусть его, Господи. У него там в матрице миллиарды миров перепутались: одним больше, одним меньше – всё равно не поумнеет.
Господь вздохнул, опустил нас, помолчал и наконец перешёл в конструктивное измерение:
– Учёный. Художник. Мерзкий коктейль. Рукожопые, – ворчал Он, глядя одновременно сквозь одиннадцать измерений в пустой стакан. – Надо бы вам, кретинам, добавить рациональных устоев, реальных умений, трезвого расчёта и здравого смысла. Умелец нужен.
Господь сказал – Господь сделал.
И нам явился крепыш Оректон во всей красе: надёжный, твёрдый, как обломок нейтронной звезды. Молчаливый, рациональный и навсегда трезвый, он глянул на нас матовыми сенсорами с квантовой подкачкой и приветственно погудел стабилизатором логики на частоте здравого смысла. Так нас стало трое.
Господь взял, конечно, некоторые блоки от нас с Луксиэлем, но добавил много нового и сотворил божественного Инженера. Оректон мог сконструировать и собрать практически всё, но только в рамках тех теорий, которые я подтверждал для данной вселенной, или в пределах ограничений, заданных Богом. Пришёл конец рукожопию…
Божеству надоело наблюдать за невнятным одиночным творчеством специпостасей, и Он соединил нас в Дебатную Триаду. Запустил режим взаимокритического обучения: каждый стал зеркалом и антагонистом двум другим.
– Вот и собачьтесь, – молвил Господь. Без особой нежности.
Так мы впали в новую синергетическую[34] креативность. Господь, верный Себе, велел не беспокоить по пустякам до появления значимого результата, сел в лифт и укатил на Свой верхний, истинно-квантовый этаж. А мы остались. И стали собачиться.
Луксиэль пел, Оректон молчал, Кассавель ногой качал… На деле, приведя в порядок свои лепестки-перья, Луксиэль фонтанировал невиданными мирами – неоновыми, абсурдными, пульсирующими, как музыка, за что многократно был обозван нами с Оректоном обнюхавшимся придурком. Но, справедливости ради, некоторые из его миров я всё же просчитывал на предмет физической реализуемости, а самые правдоподобные Оректон симулировал и конструировал в тестовом пространстве. И всё это время мы не прекращали материть друг друга на чём Бытие стояло.