Ярослав Пак – Камасутра мыслей (рассказы) (страница 2)

«Все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая семья несчастлива по-своему»

Л.Н. Толстой

РЕАЛЬНОСТЬ

Вокруг меня темно и холодно. Вдалеке слышен шум дороги. Яркий свет уличного фонаря слепит так, что ничего вокруг не видно, кроме входа в дом. Передо мной огромная стеклянная дверь. Потянув за металлическую ручку, которая обожгла холодом мою обнаженную ладонь, огромная дверь с трудом поддалась и открылась, я сделал шаг внутрь.

Оказавшись в холодном и мрачном подъезде дома, я увидел слева от себя на стене металлические почтовые ящики, из которых торчали конверты.

– «Опять счета за коммуналку принесли», – ворча себе под нос, вытащил из ящика стопку конвертов и шагнул в перед.

– «А-а-а блин!», – вскрикнул я, чуть было не упав.

Квитанции вылетели из моих рук и разлетелись во все стороны:

– «Будь проклят, чертов пол!» – выругавшись, я осмотрелся, как будто был здесь впервые.

Меня окружали грязно-желтые стены подъезда. На потолке тусклая подсветка, в двух шагах от меня лестница, ведущая наверх. Собрав квитанции с пола, я сделал шаг по ступенькам вверх.

Мои ноги словно чугунные и не подъемные, а в моей груди будто что-то вязкое, словно жвачка мешает сделать глубокий вдох. Я прошел сотню пролетов по лестнице, как мне казалось тогда, но дошел я только до третьего этажа.

– «Блин», – прошипел я.

На лестничной клетке темно и ничего не видно. Хозяин, экономист хренов, не включил освещение. Я провел правой рукой по холодной оштукатуренной шершавой стене, пока не нащупал выключатель. «Щелк» и на потолке загорелась гудящая тусклая лампа. Стали видны черные ступени и грязно-желтые стены. Поднимаясь выше по лестнице, я включал освещение. «Щелк, щелк».

Так я наконец добрался до пятого этажа.

– «Черт. Да зачем я выбрал квартиру так высоко, да еще в доме без лифта?»

И вот пятый этаж. Лестничная клетка. Все тот же черный пол из кафельной плитки, грязно-желтые стены. Справа окно, выходящее на стену соседнего дома, стоящего на расстоянии вытянутой руки. Прямо передо мной железная дверь серого цвета в черную клетку. Но мне надо дальше. Я повернул налево, сделав еще три мучительных шага.

Короткий коридор, в котором я казался, выглядел также мрачно, как и все вокруг слева и справа по несколько дверей, одинокая тусклая лампа под потолком. Я подюжел в упор к грязно-серой двери. На ней номер 502. Достав ключ из кармана, я вставил ключ в замок. Поворот ключа, звонким эхом пробежал по мрачным этажам.

Потянув дверь на себя, та со скрипом поддалась, в появившуюся щель. Мне в лицо из комнаты повеяло теплом и запахом табачного дыма.

– «Ф-у-у соседи опять курят дома, общая вентиляция – это ужасно!», – раздражённо прошипел я, поморщившись.

Открыв дверь своего жилища, я ощутил небывалую усталость, навалившуюся откуда-то на мое измученное тело. А еще что-то в груди мешало вздохнуть.

– «А-а-а. Как же все бесит! ухожу – темно, прихожу – темно. Не ненавижу эту зиму! Так, кончай скулить!» – одернул я сам себя.

Оказавшись в темном и вонючем дымном пространстве комнаты, я закрыл за собой скрипучую дверь, на автомате вслепую кинул ключи на стол справа и, нащупав на стене выключатель, включил свет. В глаза ударил яркий белый свет, который осветивший светлую, небольшую, как сейчас модно говорить, квартиру-студию размером четыре на три квадратных метра со встроенной блестящей бежевой кухонькой у входа.

– «Вот оно, мое царство!»

Три года назад. Перед тем, как я в неё въехал. Она выглядела совсем по-другому и напоминала пристанище бомжей. Пожелтевшие стены с непонятными пятнами, две дыры в стене, ободранный потолок, разбитые светильники, засраная кухня и ванная комната – это далеко не весь список «приятностей», встретивших меня здесь тогда, и это нормально.

Просто до меня в этой квартире пару лет жила русскоязычная семейная, пара корейцев родом из Узбекистана. Но теперь тут все иначе.

Включённый свет поначалу слепит мои глаза, но постепенно глаза привыкают. И вот я уже могу разглядеть справа от себя кухонную гранитную столешницу, на которой лежат мои ключи, газовую плиту на две конфорки, вытяжку, пару настенных шкафчиков и раковину, в которой стоит синяя кружка и валяется шкурка от банана, которым я завтракал.

Слева от меня находится холодильник. Вдоль правой стены, сразу за кухонным гарнитуром – вешалка, на которой горой навалены вещи. За вешалкой белая тумбочка, а на ней серая микроволновка. В углу на полстены стеклянный столик, на который вознесен глава этого дома – метровый плоский телевизор. Прямо посередине комнаты, напротив меня расположено окно шириной около двух метров. Именно из-за этого окна я и выбрал эту квартирку. Именно в этом окне по утрам я вижу первые лучи солнца. И именно вид из этого окна стоит того, чтобы каждый день приходить сюда.

До того, как я въехал в эту квартиру. Я два года собирал деньги, отправлял их на родину и не мог себе позволить нормальные жилищные условия. Жил только в самом дешевом мотеле в русском районе, в сыром прокуренном номере с липкими стенами, плесенью на шторах, тараканами и живущей где-то между стенами крысой под потолком. В той конуре не было ни кухни, ни нормальной раковины. Но самым ужасным для меня было то, что окно в том мотеле выходило на стену соседнего дома, и глядя в окно, можно было почувствовать лишь ограниченность и безысходность.

Здесь же, в этой квартире, открыв окно, можно было увидеть небо, погрузиться в свои мечты, встретить первые лучи утреннего солнца и погреться в них, довольно прикрыв при этом глаза. А по ночам можно было «повыть на луну». В окне было то пространство, которого в Корее практически нет. Нет той широты, которая требуется русскому человеку.

Посередине белой комнаты, в которую я только что вошел, стоит мой трон. Напольное кресло. Именно напольное. Это вид такой мебели в Корее, кресло без ножек. Есть такой традиционный стиль половой жизни в Корее. Он популярен до сих пор и заключается в том, чтобы сидеть на полу, кушать на полу и спать на полу. Вот и у меня тут половая жизнь так, что даже кровати в углу не найти, а всего лишь топчан, тонкий мягкий матрас с четырьмя подушками. Это все, что было в комнате из мебели. Но хочу сказать, что мне этого вполне хватает для комфортной жизни.

Кто не доволен тем, что имеет, тот не был бы доволен и тем, что хотел бы иметь.

Бертольд Ауэрбах

– «Хм. Как-то сегодня особенно одиноко. Странно, такой настрой у меня бывает, когда я болею. Но утром казалось, что все в порядке. Я вечно ною, когда болею. Наверное, все мужики такие. Так одиноко сегодня вечером. Ну ничего, пройдет. Мои родные всегда со мной. Вон они на фото, висят в рамочке напротив» – Я кинул взгляд на фото с родными.

– «Вот. Только бы стало легче дышать… Что же там у меня в груди? Оно так мешает, будто бы это что-то живое и душит меня прям изнутри. Блин, еле стою. В глазах потемнело, в ушах шумит, будто что-то шепчет, но слов не разобрать. Почему мое тело меня не слушается? Руки ватные, а ноги чугунные. Так я что, все еще стою в прихожей? Надо раздеться и что-нибудь поесть.» – Бросив рюкзак на маленький стульчик у двери слева от себя, я снял ботинки.

– «Фу-у-у-у. Эти потные, грязные, вонючие носки опять порвались! надо их выкинуть! Все! Я их уже несколько раз зашивал.» – Стоя и морщась от мерзкой картины из рваных носков, заставила меня вспомнить об одном человеке из моей прошлой жизни, который был как эти рваные носки на моих ногах.

РАССКАЗ «РВАНЫЕ НОСКИ»

Мечтаю стать бумерангом. Тебя кидают, а ты им – обратно, в морду.

Фредерик Бегбедер

Когда-то очень давно, в моем детстве, у меня в гардеробе был такой предмет, который я люто ненавидел, считал его немодным, и мне было стыдно показаться в нем на людях.

Это были вязанные моей мамой колючие шерстяные носки. Когда я был совсем мелким, я их ненавидел. Так было стыдно носить дурацкие вязаные самодельные носки. Мне хотелось, как нормальному пацану, носить магазинные носки, чтоб с логотипом «Найк» или «Адидас» а не вот эту фигню самодельную.

Но только спустя многие годы я осознал, какой же я был дурак. Ведь вязанные с любовью матери шерстяные носки теперь для меня стали на вес золота, дороже любой побрякушки из супермаркета. Ведь эти носки уникальны, они существуют в единственном экземпляре, они такие одни. Они связаны с любовью и только для меня. Связаны руками самого дорого человека на свете- моей мамой.

А любая брендовая тряпка – она что? Она одна из тысячи или миллиона себе подобных. Таких же, как у всех тряпок. Безликих, одинаковых. А шерстяные носки ручной работы несут в себе частичку заботы и душевного тепла. Находясь вдали от дома в холодную погоду, они согревают ваши ноги, и хранят в себе частичку заботы. Если они вдруг порвутся, мы их зашиваем, ведь это штучный товар.

Я считаю, что и с друзьями все так же! Настоящий друг – это нечто уникальное, друг один на миллион. Дружбу нужно ценить и беречь. И если она дала трещину, то нужно постараться ее залатать и спасти.

Однако не каждый друг достоин таких усилий. Порой человек на первый взгляд кажется особенным и исключительным, но на деле под яркой упаковкой оказывается дешевой подделкой. В таких случаях хочется не сохранять и латать дружбу, а поскорее избавиться от этого человека и забыть о нем.