Ярослав Кудлач – Последняя фреска (страница 2)

– Трюкач! – буркнул Лука и вперевалочку направился к двери.

Но на полпути обернулся:

– Пять франков верни, ворюга!

– Жмот!

Пятифранковая монета полетела Луке в лицо. Крепыш еле успел её схватить. Затем, подражая Йонасу, хлопнул ладонью о тыльную сторону кисти.

– Тьфу, зараза! – каркнул он разочарованно. – Всё равно орёл!

Махнул рукой и вышел.

– Фрау Ланц!

Девушка оторвалась от лежащего перед ней пергамента и уставилась на охранника. Мысленно она ещё находилась в позднем Средневековье.

– Вам просили передать, – добавил сторож, подавая письмо.

Девушка окончательно пришла в себя.

– Кто? – поинтересовалась она и несколько раз крепко зажмурилась, чтобы стряхнуть наведённое манускриптом наваждение.

– Те самые, – подмигнул охранник. – Точь-в-точь как вы описывали.

Магдалена потянулась, выпятив грудь, отчего честный вахтёр смущённо прокашлялся и пригладил усы.

– Вы их турнули, надеюсь, – рассеянно спросила она, вскрывая конверт.

Здоровяк вздохнул:

– Турнёшь их, как же. Будут ждать в холле.

– А меня через служебный выход не выпустят?

Охранник снова вздохнул:

– Съезжать вам надо из общежития, фрау Ланц, – произнёс он сочувственно. – Эти двое совсем обнаглели. Впору заявлять в полицию.

Магда с горящими глазами поглощала содержимое письма:

– Леон, милый! Знаете, что это такое?

– Нет, – толстяк с интересом придвинулся.

– Ответ из архива Брюгге! Насчёт письма Конрада Витца Яну ван Эйку! Представляете, они даже прислали снимок оригинала и расшифрованный текст!

Охранник присвистнул:

– Неужели вы правы, фрау Ланц? – спросил он с уважением.

– А вот сейчас узнаем, – ответила Магдалена и углубилась в чтение.

Впоследствии, глядя на фотографии Магдалены Ланц, комиссар полиции Штефан Райнерт пытался убедить себя, что приложил все усилия и ни в чём не виноват. Но дело о василиске так и осталось занозой, намертво засевшей в глубине души…

Среднего роста блондинка с прямыми волосами до лопаток. Возраст – двадцать три года. Лоб высокий, глаза голубые с прозеленью. Судя по носу картошкой, молодая особа явно не благородных кровей. Небольшой белый шрам, вздёрнувший верхнюю губу, нисколько не портит милую улыбку. И фигура у фрау Ланц выше всяких похвал – крепкая, спортивная, с высокой грудью и широкими бёдрами. Одета барышня просто: светло-синие джинсы и нарочито небрежно застёгнутая блуза. Видно, что она знает себе цену и не стоит ухажёрам переходить известные границы. Тогда украшенная шрамом губа презрительно приподнимается, ясный взор темнеет и очаровательная мадемуазель превращается в разъярённую кошку. Походка Магдалены решительная, целеустремлённая, движения плавные, женственные.

– Ну, что там? – сгорал от любопытства охранник Леон.

– Судите сами.

Магда склонилась над письмом:

Любезный собрат мой по кисти, достославный мастер Ян! Едва прибыв на родину и почти не отдохнув после долгой поездки, я вновь приступаю к работе. Как я уже писал, мои помыслы устремлены на создание произведения, должного затмить все творения, вышедшие из моей мастерской. Ты знаешь, что начало положено, первая фреска закончена и мои ученики готовят стену церковного кладбища для дальнейшей росписи. В своих странствиях я неоднократно задумывался, каким сюжетом следует завершить «Пляски Смерти», дабы придать им особое значение, упущенное в работах других мастеров. Полагаю, наилучшим окончанием может стать преображение Смерти под влиянием Великой Любви. Мы с тобой немало спорили о связи этих двух противоположностей, так и не придя к окончательным выводам, но я по-прежнему смею утверждать, что Любовь если и не побеждает Смерть, то способна в корне изменить её сущность. Поэтому я решил воспользоваться образом чудовища в качестве символа, чтобы изменить распространённое представление о безысходности человеческого бытия. Пусть же ядовитый гад послужит укреплению веры в душах людей и поможет отринуть страх перед неизбежной гибелью. Мне известно, что ты отрицаешь подобное толкование по причине расхождения оного с постулатом, говорящим о необходимости бояться Страшного суда. Позволю напомнить, что обречены лишь закоренелые грешники, а люди честные живут любовью сына Господня и знают, что Великая Любовь не оставит их и в тот ужасный миг, когда сверкнёт лезвие косы в руках Тёмного Посланца. И да потеряет отвратительный образ своё первоначальное значение, и да станет он символом непреходящей чистоты Любви!

На этом я прощаюсь, о друг Ян, и, в ожидании известий от тебя, пользуюсь случаем, чтобы засвидетельствовать моё нижайшее почтение и безграничное уважение.

Базель, восьмое июня тысяча четыреста сорок первого года от Рождества Христова.

Выслушав послание, Леон напустил на себя важный вид и заявил:

– А ведь нигде не сказано, что мастер Конрад написал фреску про любовь. Может, её и вовсе нету!

В глазах Магды сверкнуло торжество:

– Я не зря два месяца рылась в архивах. В своей рукописи доминиканец отец Иеронимус пересказывает набившую оскомину легенду о василиске. Сам текст малоинтересен, разве что любителям сказок и мифов. Но вот эти строчки решают всё! «…и сбылось пророчество живописца, силою кисти сказавшего, что покорившийся прекрасной деве призрак Смерти станет непреходящим символом чистоты…» Речь идёт о последней фреске Конрада Витца! Она существовала, клянусь!

Леон хмыкнул в усы:

– Так, значит, диссертации быть?

– Быть и не миновать! – торжественно, хотя и нескладно заявила Магда, встала и ещё раз потянулась, аж суставы хрустнули. – Леон, пожалуйста, проводите меня до служебного выхода. Неохота попадаться моим кавалерам. Вы правы: надо съезжать из общежития. Я, кстати, уже подыскала маленькую квартирку…

– Батюшки, кого я вижу!

Застигнутый врасплох Лука уронил сигарету. Перед ним стоял невесть откуда взявшийся неопрятный, тощий бородач с лоскутным беретом на голове. На ногах красовались нечищеные ботинки с разноцветными шнурками, на плече болталась треугольная сумка.

– Великий фармацевт Лука Рюттингер! – не унималось развесёлое чучело, скаля гнилые зубы. – Разве вас не учат, что курить вредно?

– Отвали! – пробурчал Лука и полез за новой сигаретой.

– Друг Лука, я ведь любя пока! – радостно закричал бородач. – А вот выйдет срок, соберу оброк, наведу на город яд, пусть все люди тихо спят, пусть ползёт крылатый гад, кто тут будет виноват?

Изумлённый Лука поднял голову, и ему в лицо брызнула вспышка.

– Ах ты фотограф хренов! – Рюттингер попытался схватить фотоаппарат, но бродяга отскочил. – Сотри сейчас же, слышишь?

– Ни за что, ни за что, ни за что! – затараторил бородач, пятясь. – Дома на стенку повешу, пыль стирать буду, мух отгонять!

– Камеру разобью! – прорычал Лука, пускаясь в погоню. – Немедленно сотри!

– А пять франков для бедного фотографа не пожалеешь? – заискивающе улыбнулся бродяга.

– Дьявол… – Лука извлёк всё ту же пятифранковую монету. – Не судьба, видать… Держи!

Псих попытался поймать деньги, но серебристый диск зазвенел по асфальту. Бородач упал на четвереньки и помчался, словно играющий кот.

– Вонючий пеннер[2], – Лука трусцой устремился следом. – Навязался, кретин…

Катящуюся монету они настигли почти одновременно. Фотограф накрыл её ладонью, но на его руку опустилась кроссовка Луки.

– Ты чего, – заныл бродяга. – Больно же!

– Стирай снимок, подлец! – заорал Лука.

– Убери ногу, – проворчал бородач и стал тыкать корявым пальцем в экранчик цифрового фотоаппарата.

Лука увидел себя, ошарашенного, с сигаретой, прилипшей к нижней губе. Появилась надпись «сохранить/стереть». Бродяга подобострастно глянул снизу вверх:

– Смотри, какая классная фотка! Хоть сейчас в рамочку. Не жалко?

– Стирай! – рявкнул Лука.

– Пхе! – выдохнул фотограф. – Мне бы ваши проблемы, фрау Марианна…

Что-то мигнуло в недрах дигитального царства, и Лука, пытающийся закурить, прекратил своё существование.

– Теперь ваша душенька довольна? – осклабился чокнутый.