Ярослав Калфарж – Космонавт из Богемии (страница 47)

– Теперь ты себя жалеешь, – сказал я, – когда пойман.

– Хотел бы я, чтобы все было так просто. Но с тобой, в этой комнате, я даже думать перестал о своем приговоре. По-моему, он ясен. Ты освобождаешься из заточения, я предстану перед своим.

– Теперь ты стал философом.

– Мы с тобой понимаем друг друга, Якуб. И тебе это тоже известно.

– Искра прежней жизни.

– Искра прежней жизни.

– Я скучаю по ней. По реке, которая текла через Стршеду. Я поплыл бы по течению до края деревни, а потом назад, к берегу. Мне никогда не хотелось ее покидать, ни на миг.

– У меня тоже был такой дом, – сказал он. – И его забрали.

– Я не знаю, что делать дальше, – сказал я. – Она ушла. Я вернулся за ней, но встретиться не решился. Понимаю, что должен настаивать, но не могу. Для нее жизнь есть только вне всего этого. Без меня.

– Для тебя она тоже есть. Ты еще кое-что должен сделать, Якуб.

– Ты даешь мне советы?

– Не стану, если не хочешь.

– Хочу. Давай, Человек-Башмак.

– Человек-Башмак? Ты так меня зовешь?

– Всю жизнь.

– Дом по-прежнему цел, – сказал он. – И он принадлежит тебе. Я как будто знал, что ты вернешься за ним.

Все еще стоя на коленях, Зайиц вытащил из кармана ключи. Настоящие, те самые, что когда-то хранились в бабушкиной сумочке. Те ключи, которыми она запирала дом, убедившись, что мы с дедушкой на месте, в кроватях.

Он опустил ключи на мою ладонь. Они были намного легче, чем в детстве.

– Я прошел так далеко и вернулся, – произнес я.

– Да, я тоже. А иначе – зачем нам жить?

– Я надеюсь, ты понесешь наказание. Сядь в тюрьму. Исполни свой долг.

– Не могу тебе этого обещать, Якуб. У нас есть с тобой одно общее свойство – мы слишком любим оставаться в живых, чтобы просто ждать своей очереди перед грядущим.

Мы одновременно заметили, что мои шнурки внутри железного башмака развязались. Зайиц взял их, по одному в каждую руку. Потом спохватился и остановился, глядя в окно. Щеки вспыхнули, но он все же завязал шнурки аккуратным бантом. Брюки сдвинулись вверх на несколько сантиметров, обнажив кусочек шрама на икре. Зайиц замер и закатал штанину еще чуть выше.

– Мой зажил, – сказал он. – Цифры больше не разглядеть. Просто белый шрам, одна линия поперек.

Он поднялся и теперь казался старым и мелким, сокрушенным тяжелым бременем совести. Ни прекрасно сидящий костюм, ни зеркальная поверхность кожаных туфель, ни редеющие седые волосы не могли больше ввести в заблуждение относительно его подлинной сущности. Зайиц не был угрозой. Он потерянный человек и ищет новую цель.

Радислав Зайиц посмотрел на часы и направился к двери. Полуобернулся, не глядя на меня.

– Ты не спросил, что в зеленой папке.

– И что?

– Там мои стихи, направленные против режима. Просто шутка, что-то вроде вызова, способ произвести впечатление, не помню уже на кого. Но мои однокурсники приняли это всерьез и распространили. Я внезапно стал известным революционером. Понимаешь? Вся история нашей жизни строится на таких мелочах. И вот так я встретился с твоим отцом. Так я встретил тебя.

Он ушел. Шаги звучали еще несколько долгих как жизнь минут, а потом восемью этажами ниже с грохотом захлопнулась тяжелая входная дверь, и я остался один на один с послеполуденным солнцем. Поржавевший башмак, разинув пасть, смотрел на меня, словно потрясенный тем, что его внезапно бросил верный хранитель. Я поднял башмак и опять, как когда-то давно, подумал о том, не осталось ли на нем частички отца, вещественного свидетельства встречи, определившей мою судьбу.

Я швырнул башмак в распахнутое окно, выходившее во внутренний двор, и он с жутким скрежетом прокатился по каменной лестнице, а потом встретил свой неотвратимый конец, расколовшись на части. Его выпотрошенные внутренности рассыпались по траве и грязи, и башмак наконец-то лишился смысла и дьявольской сущности. Жирный голубь с собратьями попрыгал среди обломков, утоляя инстинктивную жадность. Ничего не найдя, птицы вспорхнули, перемещаясь на зеленое пастбище, но толстяк – похоже, вожак их стаи – выполнил над трупом железного башмака элегантный пируэт и, уже улетая, удачно сбросил кляксы густой белой жижи, забрызгав всю груду железных обломков.

На мгновение мне захотелось прыгнуть вслед за башмаком. Я ударюсь о камни, и боль разлетится, как осколки железа. Никаких больше мыслей о Ленке и боли в колене. Но ведь целостность тела неприкосновенна. Тело важнее всего, и внутри его заключен код Вселенной, часть огромной тайны, очень значительной, даже если она никогда не будет раскрыта. Раз для Гануша тело имело такое значение, значит, оно важно и для меня, и я должен чтить его целостность, как и он. Ни за что я не стану причинять вреда телу.

Удовлетворенный в каком-то вульгарном смысле недостойной кончиной железного башмака, я пошел назад, к Карловой площади. Прага пела вокруг меня – по каким-то неотложным делам мчались велокурьеры, дружным маршем шли воины большого и малого бизнеса в начищенных ботинках и туфлях на шпильках, дети с пестрыми рюкзаками неслись вприпрыжку из рассадников мудрости и просвещения (а какое разочарование их ждало впереди!) в уют домов. Все кружило голову, восхищало – разве жизнь сама по себе не есть революция?

Мы стараемся, устанавливаем законы, суть которых – запрет, мы пытаемся постичь глубины, которых никогда не достигнем, декларируем истины и при этом сами посмеиваемся над их показным благочестием. Что за кучу противоречий породили боги, даровав нам самосознание? Без него мы могли бы бегать по лесу, как дикие кабаны, рыться рылом в грязи и выкапывать червей, жуков и орехи. А в сезон размножения завывали бы, как волки в декабре, когда альфа-самцы топчут спины и уши альфа-самок. Мы бы несколько недель спаривались, а потом на остаток года избавлялись от бремени секса.

После этого мы копили бы пищу под землей, в лисьих норах, спали весь Leden, Únor, Březen и Duben (январь, февраль, март и апрель), и нам незачем было бы тащиться за продуктами в бакалею – боже мой, этот тип уставился на меня – у меня что-то не так с лицом – мои ботинки разваливаются – нам опять угрожает Северная Корея – у меня снова разболелась спина – предоставляют ли массажные кабинеты сексуальные удовольствия и обслуживают ли они женщин, если нет, то это сексизм – у меня три года болит живот, надо бы провериться, но это такой страх и стресс, да и что этот доктор пропишет? Там, в подземном Эдеме, мы стали бы такими, как Гануш и его народ, мы плыли бы, не зная страха, несмотря на вечную угрозу от горомпедов.

Но, увы, мы такие, какие есть, нам нужны истории и общественный транспорт, нейролептики и десятки телешоу, музыка в ресторанах и барах спасает нас от страха перед тишиной, мы не можем жить без утешительного спиртного, без туалетов в национальных парках и без политических лозунгов, которые можно выкрикивать или клеить на бамперы. Нам нужны революции. Нужен гнев. Сколько раз еще Старе-Место Праги увидит кричащих, требующих перемен людей? Но на самом деле, когда люди взывают к политикам, своим лидерам из плоти и крови, не обращены ли их подлинные мольбы к Небесам? Бога ради, кто-нибудь, дайте нам хоть намек, или мы все погибнем.

Я не часть революции. Я был лозунгом на стене опустевшего дома, молчаливым свидетелем изменений погоды и настроений. Я был памятником Яну Гусу с резко очерченными щеками под аккуратно подстриженной бородой и с прямой спиной короля, а не сгорбившегося над книгой ученого, который безмолвно, со смятением в сердце и миром в душе – что и вызвало его смерть – наблюдает за Прагой. Я был Ганушем, был Вселенной и временем, был шутом, вновь и вновь исполняющим тот же танец перед новыми толпами зевак. Я был львом Богемии на гербе, темным орлом Моравии, драгоценной короной, покоящейся в витрине замка. Я навек останусь молчаливым свидетелем существования.

Проезжая по Старе-Месту, я увидел, что у конной статуи святого Вацлава собрались сотни протестующих с плакатами против Тумы и Зайица, с осуждением всех властей, что сидят в своих кабинетах и планируют будущее. Эти люди скандировали лозунги против системы, требовали перемен и надежды. День едва начался, и мне хотелось, чтобы к ночи толпа разрослась до тысяч, как в дни Бархатной революции, когда наш народ был настолько живым, что его протесты отзывались во всем земном шаре, освобождая угнетенных людей от алчности и эксплуатации. Каждый из этих людей, принявших решение надеть башмаки, взять плакат и пройти по старым камням, вместо того чтобы смотреть телевизор, совершал одиночный акт революции, становился частичкой Большого взрыва. И я был спокоен, оставляя мир в их руках.

Я оставил революцию позади. Там, где эхо от топота конских копыт по квадратным булыжникам главной площади. Где смешение языков, звучащих за пивом, или кофе со взбитыми сливками и замерзшие посетители зимних рынков, чьи перчатки промокли от грога, льющегося через край грубой кружки. Возбужденные крики мальчишек, собирающихся попробовать мороженое из абсента. Где вершители собственных судеб, те, кто любит Прагу, и те, кто любил, те, кто каждые выходные прогуливается по одной улице, проецируя голограммы истории на физическую реальность. Те, кто мечтает, и те, кто, прислонившись к статуе распятого Христа, целуется и ласкает друг друга с жадностью голодных зверей. Те, кто прыгает во Влтаву, стремясь умереть, и терпит поражение. Кто использует бесплатную газету в метро, чтобы вытереть пот, текущий со лба в битком набитом вагоне.