Ярослав Гжендович – В сердце тьмы (страница 78)

Я попросил сшить длинные попоны для лошадей, с одной стороны белые, с изнанки – бурые, как и полотняные штаны и кафтаны, которые мы натянем на меховые штаны и анораки. Еще специальные капюшоны, позволяющие закрыть все лицо. Надеваемые на перчатки и сапоги накладки с шипами тэкаги, для подъема по стенам. Мешки и разгрузка, позволяющая тащить все это на себе. Несколько недель все, кто умел шить одежду и шкуры, благодаря мне получили занятие. У нас горы полезных вещей, но прежде всего – Копье Дураков. Оно закрыто в глиняной скорлупе, к тому же вложено в меховой футляр.

С той поры как наше снаряжение готово, я ежедневно приказываю моим ассасинам надевать все на себя и гоняю их в снегу вокруг озера. Ночами мы похищаем и вырезаем небольшие банды Змеев, что стоят лагерем на краю леса или бродят окрест. Потом я безжалостно учу друзей по оружию языку жестов и метанию сюрикенов.

Сам же хожу на берег озера, где одинокий карлик закидывает меня камнями и проклятиями.

– Еще раз! – орет он. – Сконцентрируйся, ты, дурень! Только тратишь остатки песни. Пой о щите! О щите!

Я концентрируюсь, визуализирую, хотя дает это немного. Камни больно бьют меня по голове и груди, но щита нет. Чаще всего. Иной раз мне удается отбить камень в воздухе, но правила я ухватить не в силах.

Однако наука Вороновой Тени все-таки пригождается.

– Ты обязан хорошо знать, что должна делать песня. В точности. Что, с кем, где и когда. Представь, что она будто порошок, которого тебе должно хватить. Как соль. Бросаешь щепоть в суп – и суп делается соленым. Только песнь богов – такая соль, которая может все. Ну, почти все. Ее щепотки хватит на котелок, но она наверняка не засолит все озеро, понимаешь? Скажем, ты что-то солишь песней богов: всыпаешь в суп и думаешь о соленом вкусе. Но если ты ошибешься и начнешь думать о горечи или сладости, суп придется вылить.

Я осматриваю его товары и ищу что-то полезное, но большинство из них вряд ли пригодится.

Песни богов в чистом виде, чего-то, отравленного силой урочища, нет вовсе.

– Ты купил копье, – говорит он. – Используй его.

Городище переполнено и шумно. Когда бы не редкий момент тишины однажды вечером, я бы ее не услышал.

В первый миг я не обращаю внимания на монотонные звуки, долетающие из-за дверей. До того, как понимаю, что слышу английские слова, – и мне делается холодно.

Я открываю дверь с таким чувством, словно вот-вот упаду в обморок.

Девочка сидит за чем-то, напоминающим прялку, и прядет. У нее старенькое платье, все в дырах, сквозь них видны кровавые шрамы от ногтей на коже. Я вижу, как она механически качает головой и очень быстро говорит по-английски со странным, угловатым акцентом. Особенно поразительна особенность оказания сознательного влияния на аспекты реальности, которые в рамках старой системы наблюдения оказались бы подвергнуты тирании материалистического осознания, а в новом свете должны уступить перед неосознанным использованием креативного разума. Благодаря исключению аспектов, относящихся к мифам материализованной объективации действительности, а также археокультуры, относящейся к самоподдерживающейся ерунде так называемой этики и привязанности к персональной индивидуализации, возможно будет достичь этапа креативного сверхсознания, полностью действующего на базе материальной реальности и способной к ее полному переформированию в акции креативно-творческие, каковые акты сделаются полностью автономным физическим бытием. Это мир, представляющий собой конечное объективное доказательство отсутствия сущностей, объективированных материалистически, и возможности формировать сущности как живые, так и вновь созданные, выводящиеся из сверхсознания. Дальнейшей целью было бы такое формирование социальной массы, чтобы освободить ее от археокультурных псевдоограничений, от зависимости, начиная с ценностей, после отказа от концентрации на мифе существования индивидуального единичного сознания. Благодаря этому, на дальнейших этапах будет возможно создание социальной массы, способной к достижению единства с суперсознанием и предпринимающей общие акты творения…

Я хватаю девочку за плечо, и английское бормотание обрывается на полуслове. Она поднимает на меня крысиную мордочку, шипит «Падаль!», а потом худая ручка с кривыми пальцами ныряет в мою сторону. Я уклоняюсь, поэтому она рвет сломанными ногтями собственную грудь.

Это девочка-краб. Я ее знаю.

Я сам ее спас.

– Бедняжка, она совсем рехнулась, – говорит кто-то из женщин, входя в комнатку и хватая девочку за руки. – Грюнальди нашел ее в лесу. Она совсем с присвистом. Болтает, но никто бедняжку не понимает.

– Я понимаю, – говорю вполголоса. Это не она с присвистом, а ван Дикен.

Который как раз пишет книгу.

– На что ты смотришь? – спросила Цифраль.

Драккайнен сидел в ошеломлении на полу своей комнаты и с неестественным интересом на лице осматривал старую осеннюю куртку, сшитую ему Синньей и Сильгой в несуществующем домике в горах.

– Погляди-ка, – бормочет он. – Во внутреннем кармане был сверточек с ягодами. А теперь вся куртка, сверточек, даже грязь, которой они были покрыты, светится. Они пронизаны песнью богов! У меня есть магическая куртка, Цифраль. Это как излучение. Можно положить нечто богатое на песнь богов в бочке – и через какое-то время получишь бочку, наполненную магической жидкостью. По крайней мере, я так подозреваю. А это означает, что оно ведет себя, как микроорганизмы.

– И что ты с этим хочешь делать?

– Постирать куртку, – говорю я. – А потом бросить в воду еще и ягодку.

– Воронова Тень, – торжественно начал Драккайнен, подавая карлику солидный бочонок. – Ответишь ли мне на вопрос без виляния, обманов и глупостей?

– Если буду знать, и если ты задашь вопрос, на который есть ответ. Мне подвесить Наконечник Правды?

– Objesi sebe ovo na kurcu, – сказал Вуко. – Каким образом мы можем куда-то переместиться песнью богов? Куда-нибудь далеко. Исчезнуть здесь и появиться где-то еще? Я знаю, что это возможно.

– Возможно, но трудно. У тебя должна быть сила урочища. Причем – много. Ты должен дать ее земле, на которой стоишь. Кроме того, ты должен иметь то место перед глазами, до последнего стебелька травы и последнего камешка. Должен знать каждый кусочек земли под своими ногами. Так хорошо, чтобы, закрыв глаза, видеть его, как живой. Ну, и ты должен хотеть там оказаться. Никто не знает так хорошо ни одно место. Обычно мы вспоминаем место, где просто были. Но этого недостаточно. Одна ошибка – и тебя разорвет в клочья. Ты перенесешься, но сразу во все стороны. Песнь богов не поймет, куда ты хочешь попасть.

– А могу ли я перенестись на коне? В одежде? Вооруженным?

– Да. Если тебе удастся, то со всем, за что ты держишься.

– А если бы я схватил тебя? Мы бы перенеслись оба?

– Возможно. Если бы я был Песенником, знал, что происходит, и помнил, чтобы ни о чем не думать. Обычный человек испугается и собьет ноты песни богов. И – конец. Но не думай об этом. То, что ты помнишь какое-то место, потому что ты в нем был, этого мало. Слишком мало. Тебя разорвет.

– Бочонок твой, Вороновая Тень. Я бы еще кое-что у тебя купил. Покажи мне свои товары. Особенно травы.

Тень скалится соблазнительнейшей из своих улыбок.

– Хочешь, чтобы девка была к тебе приязненна?

Глава 10

Эрг Конца Мира

Пустыня, суровая матерь, Любовница от миражей. Черное сердце, Королева, Прячешь ты под плащом песка. За горизонт идти, нужно идти! Путем соли идти, нужно идти! Белый ковер дней, ковер дней! Прядет песок сей, песок сей! Еще одна ночь, еще три! Соленый встает рассвет, солоней слезы! Кожу жжет жар, с неба жар! Глаза дурит чар, обманный чар! Кто ляжет в песок, под песок! Ему братом – призрак, братом призрак! Путем солнца идти, нужно идти! За горизонт идти, нужно идти!

Так мы и покинули последний город в Амитрае, где тысячи беглецов ждали косы колесниц и клинки «Змеиного» тимена. Выехали из покрытого шатрами предместья, окруженные двумя десятками больших вооруженных кебирийцев на бактрианах. На этот раз никто не поглядывал на нас и не хватал за удила, чтобы молить о еде. Разбойники изо всех сил пытались на нас не глядеть, отворачивались или задумчиво подпирали головы руками, так, чтобы прикрыть глаза. Беглецы даже не пытались к нам подступать.

По дороге Н’Гома заставил нас продать лошадей.

– В песках они не выживут, – сказал. – Поедете на орнипантах. Только они да бактрианы умеют выживать в эрге. Ну, может, еще онагры. Кони пали бы за пару дней.

Отвел нас к тому, кто без разговоров взял лошадей и заплатил золотом. По четыре дирхама за коня. Это была хорошая цена, но мы понимали, что она означает нынче в Нагильгиле. Кони шли под нож. Превратившись в полоски вяленого мяса, они будут стоить ровно столько, сколько весят в золоте. И все же чувствовали мы себя отвратительно.

Бенкей переносил все это хуже прочих. Выслушал весть с неподвижным лицом, а потом долго гладил своего коня по морде, прижимался к нему и что-то шептал. Когда купец подошел к нему, разведчик внезапно одним движением вынул нож и воткнул его коню за ухо. Жест этот был молниеносен. Животное пало на колени, словно громом пораженное, потом завалилось на бок. Бенкей еще присел подле него, погладил ноздри и без слова отошел, с окровавленным ножом в руке. Проходя, оттолкнул купца плечом так, что тот опрокинулся. Купец встал, поглядел на отходящего разведчика, но не осмелился сказать ни слова.