Ярослав Гжендович – В сердце тьмы (страница 75)
Замечает мой взгляд и умолкает.
– На сегодня хватит, – заявляю я, стараясь, чтобы прозвучало это спокойно. – Нужно еще подумать.
Мне нужен план. Метод.
Лобовая атака отпадает. Кажется, у меня нет серьезных шансов и при магической стычке. Остается скрытое убийство.
Я расспрашиваю о ядах. У них есть знахарь, у них есть бабы, что занимаются травами для личных нужд, но скажи им «яды» – и все начинают озабоченно чесать головы. Знают какие-то ядовитые грибы, но нынче не сезон. Начинается зима. Якобы, можно ужасно отравиться еще белыми ягодами, растущими на болоте, но собирать их нужно летом.
Остаются конвенциональные средства. Клинок, стрела, меч. Даже чернокнижники спят или бывают невнимательны.
Я хожу окрестностями и по городу – и думаю.
Снаружи пока спокойно. Змеи отступили после моей диверсии и пару дней не показывались вообще, а теперь снова собираются по ту сторону озера, но малыми группками и довольно несмело.
Грюнальди, вдохновленный моим примером, собирает ударную группу и по ночам то и дело ходит на вылазки. Они перерезают пару-другую глоток, прикалывают кого-то к дереву – и снова воцаряется спокойствие.
– Это единственный способ, – объясняю я. – Нужно скрытно идти туда, подождать соответствующего момента и убить сукиного сына. Нужно убить ван Дикена. Без него Змеи быстро вернутся к себе. Нынче они настолько сильны лишь потому, что за их спинами – песни богов.
– Как убить Песенника? – сомневается Атлейф. Мы сидим втроем в большом зале: молодой стирсман, Грюнальди и я. – Как ему сопротивляться? Окруженному ошалевшими Змеями, в за́мке из топоров? Какая армия сумеет ворваться внутрь? Да еще зимой?
– Не армия, – говорю я снова. – Один человек. Я. Незаметно, переодевшись, все время скрытно.
– Ты не пойдешь снова в одиночку, – с напором говорит Грюнальди. – Отчего ты такой глупый? Один человек – одинок. Он должен когда-то спать, может вывихнуть ногу, и у него нет глаз на затылке. Не считай мужей детьми, которые станут путаться у тебя под ногами. Я ведь уже был с тобой в таком походе.
– Хорошо, – соглашаюсь я терпеливо. – Можешь идти со мной. Можем даже прихватить с собой двоих-троих. Но я говорю о принципе. Никакого геройского сражения с открытым лицом. Никаких штурмов с воплями и ударами топором по щитам. Эта скотина без чести. Зато у него есть сила, позволяющая изменять людей и убивать на расстоянии. Я говорю, что его нужно убить, а не победить. Ножом в спину, придушить во сне, отравить. И речи нет, чтобы захватывать за́мок, – лишь туда прокрасться. Ночью, незаметно. Именно поэтому идти следует лишь нескольким. Словно волкам. Станем прятаться и скрываться. Будем как духи. А когда выпадет удобный момент, атакуем. А потом исчезнем.
– Не слишком много в этом чести, – Атлейф печален. – Как-то это… трусливо. Это вообще достойно воина?
– Это куда опаснее, чем тебе кажется, – отвечаю я. – Тут все дело в… – Мне не хватает слов. Результат… Эффект… Но таких понятий или нет в их языке, или я не могу их вспомнить. – Нужно, чтобы он погиб. Как можно быстрее и проще. Только это и важно. Я думал, мы можем спокойно подождать до весны. Запланировать, приготовиться и пойти, когда сойдет снег. Но теперь вижу, что весной будет поздно.
– Я, пожалуй, понимаю, о чем ты, – говорит Грюнальди. – Все, как когда мы отбивали детей. Нас было лишь четверо, Змеев – две дюжины. Они сидели, закрывшись в городе, но мы все равно сумели.
– Понадобится много всякого, – говорю я неторопливо. – Это совсем не просто. Нужно придумать способ, каким несколько мужей могут незаметно пробраться в самое сердце земли Змеев. Нужно придумать, как убить Песенника, прежде чем он нас увидит, – и это должен быть хороший способ. Поэтому я уже несколько дней выспрашиваю об отраве, смешиваю странные порошки и развлекаюсь с драконьим маслом. Его не так просто убить. А кроме того, он безумен. Еще нужна какая-нибудь карта.
– Что оно «кахрата»?
– Когда вы плывете по морю, откуда знаете, как попасть в нужное место?
– Есть разные способы, – отвечает Атлейф. – Если плывешь с Острожного острова, нужно, чтобы суша оставалась слева. А весной, когда всходит Стрела, ее наконечник должен оставаться на две ладони справа от бушприта. По-разному то есть. Но дорогу должен выучить стирсман. Поэтому он сперва плавает с отцом или кем-то, кто знает пути. Если человек побывал где-то хоть раз, после сумеет туда попасть. По памяти.
Я хватаюсь за голову, затем упираю локти в стол. Народ мореходов…
– Карта – это картинка, – говорю отчетливо и не торопясь. – Ее рисуют на коже, полотне или чем-то таком. Это нарисованная страна, так, как ее видела бы летящая птица, только на ней все маленькое, чтобы полностью уместиться на куске полотна. Рисуют там леса, горы, дороги и реки. Смотри. – Я макаю палец в пиво и черкаю по столу. – Вот это – берег озера, это Драгорина, а тот кусок хлеба – наш город. Река ведет как-то так, вот тут – те соединенные озера, тут – дом того, что повесился, а там, где сидит Атлейф, – север и там порт Змеиное Горло. Понимаете? Карта!
Атлейф ошеломленно глядит на стол, словно ожидая увидеть на нем порт.
– Там, где он сидит, – возмущается Грюнальди, – восток. Север – здесь.
– На карте! На картинке я рисую север вверху, юг внизу и так далее. Понимаешь?
– Понимаю. А зачем эта картинка?
– Чтобы найти дорогу там, где ты никогда не был. Чтобы знать, где ты и куда нужно пойти. Проверяешь, где находится север, потом разворачиваешь карту так, чтобы направить ее, где север на самом деле, – и все видишь. Тут, например, та гора, за ней – ручей, и все такое.
– Ну хорошо, а как нарисуешь гору на куске кожи? Кожа плоская, а гора выпирает.
– Может, сделать ее из чего-то и прилепить? – осторожно предлагает Атлейф.
Непросто идет.
– Дайте мне кусок угля, – говорю – Смотрите на эту палочку и на то копье. Видите их длину? Называется: пропорции.
– Пройпперсейн… – повторяет Атлейф Кремневый Конь благоговейно.
И правда непросто.
Проведываю арсенал и ищу вдохновение среди убийственного железа разнообразных форм и размеров. Топоры, мечи, копья, дротики. Но нет ничего, что могло бы заменить мне мой меч. Мой совершенный
Потому я возвращаюсь к кузнецам и прошу их отковать разные вещи. При мне рисунки, которые их очень интересуют, но мало что дают. Потому я описываю, как умею, а потом снова присаживаюсь на камни, смотрю на озеро в поисках вдохновения и ласкаю свою бессмысленную гаковницу. У меня еще есть запасы того, что по составу один в один порох, пахнет как порох и как порох же выглядит, только не имеет его силы. Слишком медленно горит. Мы делали черный порох в за́мке Даркмур. На всякий случай. Я прекрасно помню и знаю, как он должен действовать – да вот не действует.
Я сделал несколько попыток с разными составами, но эффект всякий раз оставался одинаковым. Пуля летела криво метров на пятьдесят, и ее без проблем можно было провожать взглядом. Даже праща рядом с моей гаковницей – смертельное оружие.
По крайней мере я отремонтировал свой лук.
В последний раз снаряжаю гаковницу и стреляю в сторону озера. Вижу, как заряд прыгает по волнам, словно утка. А потом сижу на скале с трубкой в зубах и смотрю на лоснящуюся, будто сталь, воду в поисках вдохновения.
– Я как-то видел такое, – отзывается знакомый скрипящий голос. – Не будет действовать.
Я нервно вскакиваю и смотрю на него. Не мог же он вырасти из снега вместе со своей тележкой и уродливым осликом, похожим на смесь окапи с жирафом. Не верю также, что он сумел ко мне подкрасться.
– Ты уже видел гаковницу, Воронова Тень?
– Да назови ее как хочешь. Но подумай о том, что было бы, если бы удалось. Через какое-то время всякий ходил бы с такой трубой. Ни к чему мужество, умение и мудрость. Власть захватывает тот, у кого больше труб, больше черной пыли и больше пуль. Или тот, кто делает их быстрее. Когда любой идиот может взять оружие, способное прикончить каждого, вскоре миром начнут править дураки. Такая идея – лучший способ приблизить мертвый снег. Подумай об этом, Спящий-на-Дереве.
– Такие разговоры ужасно помогут мне в час, когда миром начнут править безумцы, пользующиеся песнями богов.
– Поиски прямой дороги тебе тоже не помогут. Может, тебе будет проще, если скажу, что этот порошок когда-то действовал иначе и призвал мертвый снег? Тогда боги это заметили, и теперь их песни всегда слетаются туда, где кто-то смешивает уголь с селитрой. Так говорят в старых сказках. Есть вещи, которым не позволят действовать, потому что так лучше. Их нет в песнях людей, и потому люди не могут ими владеть. Иной раз потому, что не смогут, иной раз – потому что это принесет больше вреда, чем пользы.
– Значит, я могу пойти и метнуть в него копье или попытаться прокрасться с мечом в его спальню – или же садимся и ждем. Войны богов или мертвого снега. На выбор.
– Он Песенник. Убей его песней богов.
Я только фыркаю и сплевываю себе под ноги. Мне даже говорить неохота.
– Чудесно. Попытаюсь ослепить его своим магическим мастерством.
– Ты слишком быстро теряешь силу духа, Спящий-на-Дереве. Я приехал, чтобы кое-что тебе продать.
– Те твои предметы и вправду деят?