Ярослав Гжендович – В сердце тьмы (страница 57)

Он почувствовал на губе теплый железисто-соленый ручеек, а потом рухнул на колени. Мышцы тряслись от усилия.

Ему пришло в голову, что эта безумная конфронтация продолжалась три секунды, не больше.

Он привстал на одной руке, пытаясь не потерять сознание. Отряхнулся, словно оглушенный боксер, сплюнул смешанной с кровью слюной и вытер лицо.

– Ты бы погиб, – раздался скрипящий, каменный голос. Старик не открывал рта и не двигался. Голос накатывал отовсюду. – Ты быстрый, но рядом с истинным Ведающим не имел бы шанса. Твои песни беспомощны.

– Я начал только сегодня утром, – буркнул Драккайнен и попытался встать, цепляясь за стену. – Ты Бондсвиф? Оба Медведя? А кто тот?

– Он не имеет значения. Не помню, как его зовут. Кажется, Годвил Копатель Камня. А может, это был тот, раньше? Всегда найдется глупец, который хочет деять и, придя за советом, начинает думать, что достаточно занять покинутый дом под Стонущей горой и изображать великого Деющего. Они мне нужны. Я не ем уже давно, но кто-то должен меня обмывать и окуривать. А еще мне пока нужно пить. Кто-то должен мне петь. Кто-то должен успокаивать печаль Стонущей горы. Прежде чем я сделаюсь туманом. Прежде чем я прекращу деять и уйду как чистое сознание, не привязанное к воле.

– Ты превратил его сына в чудовище, – сухо заметил Драккайнен.

– Ах, да. Посчитал, что нифлинг будет слугой получше. По крайней мере, он отпугивает слишком навязчивых. Но этот пришел искать свою жену. И потому я оставил при себе обоих. Когда достигну просветления, они будут свободны. Если доживут. Все так долго… Я все еще не Снящий. Меня пробудила Человеческое Пламя. Хатрун. Госпожа Гнева и Страсти. Приказала тебе помочь. Вот я и помогаю.

– Ага, – сказал Вуко мрачно. – Помогаешь.

– Да. Я показал тебе путь. Дал в руки силу урочища. Но ты туп и неловок. Входишь в недра горы. Видишь худшего своего врага и что делаешь? Тянешься за мечом. Он слишком силен. Ты думаешь, что сумеешь убить его железом?

– Ты его знаешь?

– Я о нем слышал. Чувствую, что он делает с песнями богов. Вижу его твоими глазами. Он безумен, но силен. Если ты его не удержишь, придет конец.

– Да-да, знаю. Война богов, – процедил разведчик.

– Возможно. Даже если боги не обратятся против друг друга, равновесие падет. Тогда они могут объявить очередное рождение мира. И придет мертвый снег.

– Мне начинают надоедать эти шифровки, – прищурился Драккайнен. – Может, кто скажет что-то конкретное? Хотя бы раз! Любой снег мертвый по умолчанию. Это лишь кусочки льда. Что же необычного в том, что идет снег?

– Что оно такое, та «шифор ка»? Впрочем, неважно. Это – другой снег. Он покрывает мир как во время зимы, но это другая зима. Она означает конец и начало. Весь мир засыпает. Животные и люди. Мертвый снег отбирает у них память. Когда они просыпаются, вокруг уже новый мир. Они не помнят ни своих имен, ни лиц близких. Не знают, ни кто они, ни откуда происходят. Не знают ни друзей, ни дороги домой. Ничего. Только то, что находится в песнях людей. Простейшие законы, как вспахать поле или отковать меч. Простейшие вещи. Всему приходится учиться сначала. Порой они просыпаются совсем в других местах, чем те, где их застал мертвый снег. Кому-то приходится заново учиться ходить и говорить, словно они вновь сделались детьми. Некоторые так и не просыпаются.

– Чудесно, – заявил Драккайнен. – И частенько такое случается?

– Этого никто не знает. Те, кто проснулся в начале мира, ничего не помнят. Даже мы, Ведающие, можем только сказать, что такое случается. Иной раз в сто лет, иной – в тысячу. Когда мир утрачивает равновесие. Когда появляется слишком много изменений. Когда время выпадает из проложенной колеи. Обычно потому, что слишком многие и слишком жадно потянулись за песнями богов. А порой мир слишком меняется благодаря одним людям. Когда слишком много войн, слишком много новых идей, слишком много странных вещей, которые уничтожают равновесие.

– И как распознать мертвый снег?

– Приходит туман и тьма. Это может случиться и весной, и во время лета. Словно бы солнце умерло. Деревья вдруг теряют листву, и все засыпает. А мертвый снег, говорят, не холоден. Он словно пепел. Но это ничего не изменит. Ты не сбежишь от мертвого снега. Даже Ведающие засыпают. Некоторые из них после что-то помнят. Якобы. Это неважно. Это знание, которое тебе не пригодится. Послушай то, что я должен тебе сказать, потому что я начинаю уставать. Скоро я засну. Я давно не говорил так много. Давно так долго не пребывал в мире сознанием. Поэтому слушай истины: ты не можешь держать в себе силу урочища слишком долго. Если попытаешься деять – хоть как-то, – с каждым разом она будет уменьшаться. Вторая истина состоит в том, что раньше или позже тебе придется вернуться в урочище и зачерпнуть силы вновь. Некоторые пытаются набрать ее про запас. Если ты сорвешь растущий в урочище гриб или прихватишь немного земли, возьмешь пыльцу с растений или соберешь снег, там всегда будет немного песен богов. Но делать так небезопасно, и это – третья истина.

Тот, кто не умеет петь, может освободить смертоносную силу даже неосторожной мыслью. Ты можешь освободить силу во сне или во гневе. Если у тебя есть такой запас, стоит его спрятать и скрыть. Никто не должен его открывать или касаться. Четвертая истина гласит, что можно заставить песни богов самим прийти к тебе, создавая призрак Пробужденного. В таком виде песнь богов может прийти, но ты должен помнить, что Пробужденный обладает собственной жизнью, и что он – чудовище. А такова пятая истина: неправда, будто бы песня богов не послушается кого угодно. Послушается, нужно только уметь просить.

Если ты будешь жаждать, должен просить о деревянном кубке воды, не больше кварты, и вода та должна быть чистой. Если скажешь просто «вода», песнь опрокинет на тебя водопад или сбросит в море. Ты должен ощущать песни и петь так, чтобы они сумели тебя понять. Истина шестая и последняя такова, что если даже песнь тебя поймет, сделает все по самому простому образцу. Если хочешь, чтобы песнь богов зажгла тебе костер и больше не скажешь ничего, почти наверняка в очаг ударит молния. Ты должен запоминать все чувства и мысли, с которыми имеешь дело. Потом должен создать для них специальную песнь и запечатать ее в одном предложении или слове. Таком, которого не знает никто, кроме тебя. Потом ты скажешь это слово – и вспомнишь всю песнь. То, чего ты желаешь, случится снова. Запомни, что я сказал, и будет тебе польза, если поймешь. А теперь уходи. У меня больше нет сил, чтобы глядеть на мир. Когда выйдешь, скажи Годвилу или как там он зовется, чтобы сегодня он не приходил.

А потом старик замолкает. Лампадки угасают, но продолжают тлиться. Я некоторое время жду в надежде, что он отзовется снова, но вибрирующий голос горы смолкает. Старик сидит неподвижно; круглый полированный диск продолжает медленно, словно притормаживающее колесо рулетки, вращаться.

Я нахожу меч, осматриваю выщербленное острие и прячу его в ножны. За поворотом наклоняюсь за своей лампой, зажигаю ее нормально при помощи огнива и щепоти тростинок.

Обратная дорога кажется длиннее, но я слишком устал и голоден, как после гиперадреналина. Мне приходится пару раз присесть на влажных камнях и отдохнуть.

В доме уже наведен такой-сякой порядок. Собрана разбросанная посуда, стол снова стоит на ногах, а хозяин занял привычное место на карло, поставленном у очага. Он нашел другой кувшин вместо разбитого, пополнил запасы пива. Теперь сидит и с опаской поглядывает на меня, прячась за оправой рога.

Я выковыриваю из-за пояса серебряную марку и кладу перед ним на стол. Он смотрит теми собачьими глазами, в которых чувствуется опасение.

– Ты хорошо меня научил, – пояснил я. – А значит, заработал те два гвихта. За эту марку я хочу немного припасов. Хлеб, сыр, сушеное мясо, пива во фляжку и какой-нибудь котелок. Я должен немедленно уйти.

Он смотрит неподвижно, будто не понимая. Наконец тянется за монетой и крутит ее в пальцах, потом кивает в сторону кладовки. Я воспринимаю это как предложение к самообслуживанию.

Некоторое время роюсь в кладовке и нахожу все, что может мне пригодиться. Маг смотрит на меня совершенно равнодушно и не протестует, даже когда я показываю баклагу с дьявольски сладким напитком, похожим на вино и пахнущим хурмой и финиками.

Нахожу что-то вроде примитивного рюкзака – собственно, полотняный мешок с пришитыми ремнями. Пакую в него добычу.

Останавливаюсь примерно на полпути к двери. Мне слегка не по себе, даже не понять, почему.

– Как тебя зовут? – спрашиваю я наконец.

– Ленн Бегущий За Сорокой.

– Спасибо тебе, Ленн. Если мне удастся сделать так, чтобы худшие времена не наступили, это случится благодаря тебе. Я убью Деющих или заберу их с собой.

Он сперва молчит, а потом взглядом указывает на ворота в подземелье.

– Его ты убил? – спрашивает с надеждой.

Я со стыдом отрицательно качаю головой. Глупо получилось.

– Я бы не сумел. Он слишком силен, даже когда спит. Показался мне как мой враг, а я не сумел справиться с ним ни мечом, ни песней богов.

– Тогда почему ты думаешь, что сумеешь справиться с теми?

Я цепляю сагайдак к рюкзаку, надеваю плащ. Молча забрасываю на плечи тяжелый тюк.