Ярослав Гжендович – В сердце тьмы (страница 32)

– Покажись, – сказал я и медленно встал.

Из-за скал показался нос долбленки, мелкая ладошка ухватилась за скалу.

А потом лодка вскользнула в заливчик. Сидел в ней сморщенный, худой человечек с загоревшей бронзовой кожей. На нем была только набедренная повязка.

Я отступил на шаг, опер посох о скалу, чтобы иметь возможность быстро его схватить, потом надел рубаху и куртку. Это заняло мгновение, при этом я не спускал глаз с рыбака. Ветер утих, и мне казалось, что больше тут никого нет.

– Чего ты хочешь, Гульдей?

– Я тут законов не нарушаю, пусть все станет единым! Лишь плыву к рыбным садкам, освященный синдар.

– А зачем тебе рыба, Гульдей? Ты разве не знаешь, что Мать не позволяет есть тела детей земли? Ты из какой касты?

– А кто говорит, что есть? Я не ем тел! Я всего лишь собираю водную капусту. И все отдаю в храм, как говорит закон. Рыбами я прижимаю водоросли, чтобы их не унес ветер. Хочет ли освященный синдар рыбу? За медяк?

– Мне не нужна рыба, Гульдей. Я лишь бедный странник. Выпусти рыбу. Она тоже хочет жить! Ты не знаешь, что торговля – грех?

– Я не торгую! Я не торговец! Я Гульдей. И я – карахим, пусть все станет одним! Я не хотел торговать. Это грех! Я не грязный хирук! Но если бы я оставил здесь немного водяной капусты и прижал ее рыбой, чтобы ветер ее не развеял, а освященный синдар ее нашел и сам бы выпустил рыбу, пусть все станет единым, то это ведь никакая не торговля! Даже если освященный синдар потеряет где-нибудь здесь, на камнях, медяк!

– У меня нет медяка, Гульдей. Да и что бы ты с ним делал? Уже нет денег.

– Сегодня нет, завтра – будут. Храм, да хранит его Мать, говорит: кто не работает во славу Матери, тот и не ест. Нынче записывают на досточках, кто работает – и царит беспорядок. Но если тот, кто работает, будет получать медяк, и за него сумеет получить на своей улице еду из общей кухни.

– Я говорил, что у меня нет медяка. Могу потерять три сушеных медовых сливы.

– А не мог бы благородный синдар потерять полоску сушеного мяса? Знаю, что этого нельзя есть, но в дороге на славу Матери – другое дело. Силы нужны.

– У меня нет ничего такого.

– Тогда пусть синдар потеряет сливы, а я потеряю немного капусты и прижму ее рыбой. Но за сливы прижму ее меньшей рыбой.

– А делай, что пожелаешь. Я оставлю сливы и уйду, потому что там меня ждет повозка и остальные синдары.

На самом деле, я должен был его убить, но мне это надоело. Хватит крови. Даже если он скажет, что видел над рекой синдара, что с того? Это маленький худой ловкач. Наверняка все привыкли, что он здесь крутится и ко всем пристает.

Я подождал, пока он отплывет и плеск его весла стихнет выше по реке.

Забрал рыбу, а к ней – зеленые матовые побеги с острым запахом. По дороге к лагерю почувствовал, насколько я голоден.

Брус распереживался.

– Это худо, что ты его не убил, Арджук.

– Труп – след куда худший, чем разговор, ситар Тендзин. У нас есть легенда. У нас есть паспорта. У нас есть даже подорожные бумаги, причем из столичного храма. Не можем оставлять за собой тропу из трупов. Сегодня я уже убил двоих! Может, хватит? Он продал мне рыбу! И сам станет сидеть тихо, потому как, если узнают, его накажут!

– Это не игра, Арджук, – сказал Брус, мрачно разглядывая вязку рыбы, завернутую в листья и скворчащую на плоских камнях. – Ты не знаешь, как близко мы разминулись со смертью. Да и со мной не все в порядке, и я не знаю, как будет дальше.

– Может, самое время рассказать, что там случилось?

– Некогда я был разведчиком в легкой кавалерии, – сказал он. – Кроме прочего. Делал всякое. На нассимской войне и раньше. И во время восстания Хромцов в Ихальгаре. Как и нынче, я тогда странствовал, переодевшись или прячась от людей. Мы похищали командиров и курьеров, разгоняли табуны, жгли мосты, порой нападали из засады на отдельные отряды. Скрыто убивали врагов поважнее. Нужно было часто переодеваться и притворяться кем-то другим. У меня есть дар, Арджук. Я не притворяюсь тем, в кого переодеваюсь. Я им становлюсь. Конечно, я помню и то, кто я на самом деле и что здесь делаю, но где-то внутри. Глубоко. Оттого, переодевшись жрецом, я сделался жрецом. Но случилось кое-что большее.

Он замолчал. Я ухватил щипчиками скворчащую рыбу и перевернул ее. Побеги делались мягкими и ароматными, через минуту-другую еда будет готова. Я потянулся за ножом и разрезал напополам сочную сливу. Недолго раздумывал, не приготовить ли мне еще и орехового отвара. Когда человек обманул смерть, нужно праздновать. Хотя бы во славу Творца. И я все еще жив! Все еще иду в мире. Все еще Странствую-Вверх.

– Архиматрона поделилась со мной укусом. Не знаю точно, что со мной было, но знаю, что она не добралась до моей истинной души. Я же ее чувствовал. Чувствовал, чем она является, а она чувствовала меня. Мы сделались одним. Они верят, что важно и истинно лишь то, что чувствуешь. Мысли и разум им мало интересны, а порой – вредны. Если кому-то сочувствуется, надлежит ему помогать, если решение изменится, надо его покарать, пусть бы даже и одно, и другое было несправедливым или бессмысленным. Это неважно. Главное – чувство. Я и та женщина на миг сделались одним. Ты никогда ранее не был ни с кем настолько близок. Я тоже не был. Ни с любимой женщиной, ни с матерью. Я был ней и собой одновременно. Она – собой и выдуманным мною жрецом. Мы ощущали свои тела и души. Поэтому ты и я выжили. Но…

Он снова замолчал. Я кивнул, потянулся щипчиками, снял кусочек рыбы с камня и начал есть. Так бывает между кирененами. Это горо хаку – разъятие души. Церемония, которую совершают друзья или собратья по оружию, если дела идут всерьез или на душе появляется язва. Порой – для того, чтобы продолжать жить, порой – чтобы получить совет или избавиться от тяжести перед смертью. Я узнал это из того, как он говорит. Во время горо хаку нельзя задавать много вопросов. Человек обнажает душу. Сделает это настолько, насколько сочтет нужным. В такой момент он беззащитен, и нужно немало такта, чтобы не ранить его. Чем более важные и больные вещи говорит гораи ка ман, тем свободнее надлежит себя вести. Поэтому я ел рыбу и плоды, когда он распарывал свою душу. Я был его горо дару. Брус тоже ел, словно мы вели обычный разговор.

– Мой придуманный жрец нас спас, – продолжал он. – Но одновременно он и ожил. Он – во мне. Мой дар на этот раз обернулся против меня. Я уже бывал странствующим лекарем, командиром вражеской конницы, нищим и даже куртизаном. Они рождались во мне, а после, по приказу, уходили. Возвращался Брус. На этот раз все стало иначе. Укус вызвал к жизни кого-то, кто не ушел. Он зовется… – Брус выплюнул на землю большую кость, – Ундай Чекедей. Жрец, ветеран, неофит. Фанатик. Я сильнее его. Пока что. Придавил его. Однако порой он просыпается, и тогда я погружаюсь в безумие. Он словно дикий конь. Пока что я сумел его взнуздать… Пока что…

Я выплюнул кости в костер и потянулся за следующим кусочком рыбы.

– Никто и никогда не был мне ближе, чем Фатайя, архиматрона. Продолжалось это недолго, но было очень глубоко. Я знаю, что она приказала нас убить, и знаю почему. Знаю также, что она с самого начала имела такое намерение. И все же… Я знаю, что все это смешно…

Брус выбросил шкурку и снял с камня еще один кусок рыбы, перебрасывая его в руках. Ветер дохнул мне в лицо дымом, и я отер глаза большим пальцем. Потом напился воды и некоторое время молчал, глядя в землю между своими сапогами.

– И все же, сколько ни вспоминаю, сердце мое обливается кровью от отчаяния. Она приказала меня убить… Фатайя приказала меня убить. Но это ведь все равно что приказала убить саму себя. Мать… Как мне жаль…

Горо хаку – церемониал болезненный. И не понять, для кого больше. Каждый из нас носит в себе немало боли. Когда мы ее высвобождаем, страдает не только тот, кто распахивает свою душу. Роль горо дару тоже тяжела.

– Может случиться так, что действие яда ослабеет. Возможно, жрец в конце концов потеряет силы и угаснет – или уйдет. Возможно, я полностью приду в себя. Но может быть и так… что однажды он возьмет верх. Что Ундай Чекедей удушит Бруса, сына Полынника. И тогда…

Я молчал.

– Тогда… тебе придется меня убить, тохимон.

Я посмотрел ему прямо в глаза. А потом съел рыбу и облизал пальцы.

– Всякий яд, который не убивает сразу, после действует слабее. Случается и так, что людей охватывает безумие и они становятся другими. Но внутри остаются самими собой. Жрецы-госпитальеры найдут способ.

Он печально улыбнулся.

– Уже нет жрецов, Арджук. Ими накормили Мать или сорвали с них одежды и загнали рыть землю и разбивать камни. Нет уже храмов Камарассу и Идущего-Вверх. Нет Глядящих-на-Творца. Лампы разбиты, статуи опрокинуты, а их свитки и лекарства ушли в огонь. Есть лишь ты да я. И мы никогда не будем уверены, увы. Ты должен исполнить приказ своего отца и добраться до стран севера. Он знал, зачем. Знал, что это важно. Поэтому если ты однажды заглянешь мне в глаза и увидишь в них жреца Ундая Чекедея – убей меня. Я молю тебя об этом как твой вассал и твой защитник.

Мы съели рыбу. Кости и остатки листьев бросили в костер.

Обряд горо хаку подошел к концу.

Обычно в таких случаях пьют амбрию. В доказательство искренности и чтобы призвать духов-свидетелей.