Ярослав Гжендович – Пыль и пепел. Или рассказ из мира Между (страница 41)

Казалось, что туманный полумрак за окном погустел, только а в чем здесь можно было быть уверенным.

Я мог сидеть здесь, как мышь под веником и ждать, когда отдам концы. Или ожидать Годо Хотя бы, рассчитывая на следующий телефонный звонок.

Внизу имелся ресторан. По крайней мере, что-то в этом роде.

Окна были полностью затянуты тяжелыми, обтрепанными шторами; здесь же стояло несколько столов и фортепиано. Под стеной сидел худой джентльмен в высоких сапогах и костюме песочного цвета, всматриваясь на лежащую перед ним на тарелке рульку и в рюмку водки. За другим столиком сидела некая женщина, преувеличенно выпрямленная, словно на гравюре XIX века. На ней было черное бархатное платье, кружевные перчатки, на голове – шляпка с вуалью, на коленях она держаля пяльцы с натянутой на них тканью. Женщина что-то вышивала, монотонными движениями, будто машина. Никто друг с другом не разговаривал.

Я подумал, что пригодился бы глоточек "здоровья Стефана Какогототам", но у меня не было желания этого делать. Штука помогала, вот только во всем этом было что-то принципиально нехорошее. Словно бы я превратился в вампира. Опять же, "здоровье" продавали по другой стороне рынка. За индульгенции.

Впрочем, действовало "здоровье" недолго.

Владелец появился, скрипя и попискивая своими медицинскими внутренностями; я заказал чай и пирожное. Я перешел на сторону шизиков. Можно было сидеть, делая вид, будто бы пью чай и ем пирожное. Притворяться, будто бы я остановился в гостинице и убиваю время в ресторане. Либо это, либо заплесневевшая дыра наверху. Плащ я положил на стуле рядом, чтобы прикрыть обрез.

Нужно было возвращаться, только я опасался, что не успею на станцию до наступления темноты. А поезд мог уже и не приехать. Впрочем, а куда я должен был возвращаться?

Опять же, билет я отдал.

Очень осторожно я выглянул из-за шторы. На тесной, заброшенной улочке было, похоже, еще темнее.

 

Они пришли перед рассветом. Даже и не знаю: то, что меня сморило, было сном, какой-то летаргией или даже смертью. Это нечто было темным, не имело запаха и глубоким. На меня навалилось после многих часов качания вперед-назад в пустом номере, обозрения собственных рук и прислушивания к трескам, скрипам и стукам за дверью.

Снова я начал распадаться, тонул в каких-то провалах беспамятства. Я видел, как кости просвечивают сквозь кожу. И еще мне казалось, будто бы у меня выпадают волосы.

Все это неожиданно лопнуло в одном взрыве грохота, яркого света, топота подкованных башмаков. Упало на мою несчастную башку в один миг, вместе с вонючим, шершавым мешком, который мне завязали вокруг шеи.

Я успел всего лишь раз ударить ногой, вслепую выстрелить. А потом уж не было ничего – только боль. Я дергался, визжал, чувствовал жесткие, мозжащие удары, приходящие со всех сторон, и каждый из них был будто молния. Как будто меня избивали стальными прутьями. А под конец уже не было ничего, только лишь онемевшее море боли и крови, одна ширящаяся опухоль, в которой я тонул, чувствуя и слыша все меньше и меньше.

Я почувствовал, что меня тащат по ступеням, слышал треск двери и очутился в грохочущей разболтанным двигателем душной темноте. И все это было отдаленным, будто горячечный бред.

Реальным было лишь приливное, тяжелое море боли, в котором я тонул.

Мешок с головы содрали в каком-то грязном подвале из голых кирпичей, перед металлической дверью. Я попробовал оглядеться и тут же получил по мордасам. Солидно, профессионально, так что вселенная в моей голове тут же взорвалась. Я подумал, что до того был настолько опухшим, что достаточно было пощечины возмущенной девицы-подростка.

Я еще успел зарегистрировать, что окружают меня существа, сложенные из скрипучей черной кожи, резины и железа. Заметил я лишь длинные плащи, белые лица, похожие на венецианские маски, и то, что я трясусь, как еще никогда в жизни.

А потом старая, толстая дверь из покрашенной зеленой краской стали открылась передо мной, и меня впихнули вовнутрь.

За спиной грохнуло металлически и окончательно, послышалось щелканье запоров.

Комната была маленькой, квадратной, без окон, стены до половины и пол были выкрашены коричневой масляной краской. Передо мной стоял стары, много послуживший письменный стол со светящей мне прямо лицо лампой. Я видел лишь сплетенные на столешнице ладони и концы кожаных рукавов. Мне показалось, будто бы их владелец носит какие-то изысканные кожаные перчатки, но это сами ладони были скреплены заклепками и кусками металла. Я глядел, как он медленно открывает потертую коричневую папку, как осторожно перекладывает записанные от руки листки бумаги.

Я стоял, пытаясь овладеть дрожью, но с этим мало что можно было сделать.

Физиология.

Сидящий за столом закончил перелистывать листки, после чего вынул из жестяной кружки карандаш и начал крутить его в пальцах. Рядом с папкой стояло блюдце, на котором устроился стакан с чаем, помещенный в стальной подстаканник. И заполненная наполовину пепельница из артиллерийской гильзы.

Царила тишина. Ладони исчезли со столешницы, я услышал шелест бумаги, потом тарахтение спичечной коробки. Раздался звук трения спички по намазке, вздох, после чего в ослепительном круге света закружило облачко голубого дыма.

- Фамилия, имя, отчество, - пролаяло сухим, чиновничьим тоном из-за лампы.

Рот у меня был наполнен кровью. Я проглотил ее, хотя серьезно размышлял над тем, а не выплюнуть ли ее на пол. Потом внутренне махнул на это рукой. Зачем гнать лошадей? Я очутился в наихудшем месте вселенной. Если именно это можно было встретить на той стороне, то никакая преисподняя ничего лучшего придумать уже не могла.

- Посадить его.

Кожано-стальные лапы выросли из темноты у меня за спиной и схватили, что твои клещи. Деревянный табурет, стоящий посреди комнаты, был пинком перевернут вверх ножками, я же чуть не взбесился.

Я ведь не вчера родился. Людей заставляли сидеть на перевернутых табуретах во времена моих дедушек и бабушек, моих родителей и в моем собственном. Я понимаю, что это означает, так что не дам себя посадить или к чему-то приковать.

Трудно сказать, сколько времени это продолжалось. Безнадежное сражение тянется бесконечно, и одновременно оно же слишком уж короткое, учитывая то, что происходит потом.

Я дергался, пинался, бил ногами и руками, головой локтями, беспрерывно собирая бесконечную лавину ударов.

Выиграл только в том, что не дал усадить себя на ножке табурета, мне удалось его даже сломать. За это меня еще раз отдубасили, принесли другой табурет и усадили уже нормально. Это не сильно что-то изменило.

Я был всего лишь обрывком боли и страха, сидел под лучом света, словно червяк на столе для вивисекции, так что, в конце концов, сообщил свои имя и фамилию.

- Тааа… - сообщил чиновник за лампой, как будто ничего и не произошло, в столб света от лампы вплыл очередной клуб дыма. Белая, окованная металлом и заклепками ладонь ненадолго подняла в темноту стакан вместе с торчащей из него ложечкой. Он вновь начал перелистывать листы из папки. – Так что мы тут имеем? Родившийся… Проживающий… Трудоустроенный в… Не… прак… ти… ку… ющий. Внесемейные связи. Прелюбодеяния. Злоупотребление понапрасну… Непосвящение… Непочитание… Возжелание жен… Занятия ок… куль… тиз… мом. Ну, и что теперь будет? – риторически завершил он отцовским тоном.

- Зачем вся эта комедия? – спросил я.

Собственно говоря, в основном я испытывал разочарование и ярость. Где-то в глубине душт я рассчитывал на то, что преисподняя – это слишком несправедливая, бессмысленная и ничему не служащая концепция, что она попросту не будет иметь места. Но я не предвидел того, что эту концепцию вовсе не будет предполагать высшая сила. Дайте людям чуточку свободного пространства, и они тут же вам ее, преисподнюю, склепают. Со всеми ее кругами, котлами и всем тем, что ттлько придет им головы.

Сквозь вращающиеся круги боли в голове до меня дошло, что я понятия не имю, а зачем меня допрашивают. По привычке? О чем они спросят? Про шпионаж?

- Где книга? – спросил чиновник, нервно помешивая чай

Он отложил ложечку на блюдце и вновь отхлебнул глоток где-то в темноте. Я понял, что это конец. Когда у тебя имеется какая-то тайна, в самом окончательном случае ты можешь ее слить. Но когда не знаешь, что они имеют в виду, тогда хана.

Но только, к сожалению, начало.

Единственное, что стояло по моей стороне, это энтропия. Мой собственный распад. На том свете ты такой, каково состояние твоей души, разума, или как там это называется. В тот мир я вступал могучий, словно дракон, только моя сила испарилась. Ее забрали Патриция, кража тела и бесконечное бродяжничество среди упырей. А теперь я распадался на фрагменты, даже перестал кое-что чувствовать. Я онемевал. Все, что они могли сделать, лишь ускоряло этот процесс. Во всяком случае, так мне казалось.

Пока не принесли "здоровье". Оно не принадлежало Стефану Каспжицкому, по-моему, даже не имело этикетки, но я и так знал, что это такое.

Вновь в течение бесконечных секунд я безумствовал, дергался и сражался, прежде чем меня усадили на полу, прежде чем отвели голову назад, вставили бутылку в горло и зажали нос.

А потом меня утопили в Ежи Ковальском.

То, что наступило потом, то было какое-то такое странное, эйнштейновское время. Являющееся бесконечностью, пока ты находился внутри него, и кратким, как вспышка, пока ты был вне его. Оно состояло из постоянно повторяемого вопроса: "Где находится книга?", а еще – гейзеров боли. Попеременно. И моих отчаянных, все более беспомощных ответов. Всех возможных.