Ярослав Гжендович – Пыль и пепел. Или рассказ из мира Между (страница 24)

 

Честно говоря, утром я думал точно так же. Только чувствительность в какой-то мере возвращалась, кровообращение возвращалось с адским чувством огненного покалывания, словно бы в моих сосудах протекал электрический ток, а еще ужасно болела голова. Но я жил и находился в более-менее одном куске. К тому же, в приемной клиники мне еще сообщили, что я ничем не заразился, что назвали "отрицательным результатом", как будто бы я их ужасно разочаровал.

Ходила в голове мыслишка отменить лекцию, но я махнул рукой. Работаю я на полставки, много времени это у меня не занимает, зато упорядочивает жизнь. Я мог себе позволить ничего не делать, но тогда можно было бы и с катушек слететь. Я и вправду люблю обычаи, обряды и мифологию далеких культур. Люблю свою работу. Печально лишь то, что если бы не моя вторая профессия, я не мог бы себе позволить ею заниматься. Практически все свои поездки я и так финансировал из собственного кармана.

Темой лекции были кельты: ирландские, шотландские и бретонские легенды, ритуалы и притчи, а еще народная демонология. На лекции ходило много народа, не только по моей специальности, потому что, по каким-то причинам, кельты сейчас были в моде. Неоднократно мне приходилось спорить с какими-нибудь одержимыми умниками, начитавшимися идеализированных бредней, и которые никак не давали себе объяснить, что все это чистой воды фантазии.

В тот день я уже был на этапе явлений, которые сохранились до нашего времени и проникли в христианские традиции. Простое, достаточно любопытное изложение, с ним было приятно работать, а у меня на подхвате было множество анекдотов, таких, как, к примеру, sin eaters⁸, современные разновидности веры в баньши⁹, либо случай несчастной Бриджет Боланд, которую в 1894 году запытал насмерть муж, убежденный, что женщина является подкидышем эльфов.

Ее я увидал практически сразу. Аудиторию из нескольких десятков человек оратор выборочно знает уже через две-три минуты. Говоря, ты перескакиваешь глазами от одного лица к другому, через какое-то время подсознательно выбираешь несколько человек, которые выглядят симпатично, хорошо реагируют, или же таких, которых ты знаешь и к которым обращаешься. А вот со всеми одновременно говорить не удается.

Она сидела в самом конце, но не слишком далеко, потому что в аудитории было занято, дай бог, треть мест. Очень худенькая, кудрявая брюнетка, с несколько слишком резкими чертами лица, с серо-голубыми глазами, контрастирующими с белой кожей, черными волосами и бровями. Госпожа Зима. У нее были небольшие, полные губы и узкий, решительный нос, выпуклый, словно сабельное лезвие. Черные кудри связаны в непослушный конский хвост. Явно привлекательная, хотя бы по той причине, что значительно старшая, чем мои студенты. Ей было, по крайней мере, лет двадцать пять – тридцать, так что на ребенка она уже не была похожа. Преподаю я уже с полтора десятка лет, так что в голове у меня на постоянно впечатано, что сидящие в аудитории – это детвора, а никак не сексуальные объекты. Я же, чем более становлюсь старшим, тем сильнее вижу в них детей. Они отдаляются. Все так же остаются на втором, третьем или пятом курсе, я же, тем временем, становлюсь все дальше от них и постепенно направляюсь в бездну.

А эта была женщиной. Молодой, только никто, думаю, не принял бы ее за мою дочку. Более того, до того я ее никогда не видел.

Она хорошо реагировала на то, что я говорил. Одобрительно улыбалась, качала головой и, время от времени, делала небольшие заметки в небольшом, оправленном в светлую кожу блокноте. Мои студенты вот уже несколько лет либо записывают аудио лекций, либо чего-то калякают в тетрадках, страницы из которых вставляют потом в большие цветные папки-скоросшиватели, либо же барабанят по клавишам ноутбуков. Я заметил, что, рассказывая какой-нибудь анекдот, гляжу на нее и надеюсь, что женщина улыбнется. Через какое-то время у меня сложилось впечатление, что обращаюсь уже исключительно к ней, так что специально начал поглядывать и на других слушателей.

Мне казалось, что повсюду вижу уставившиеся в меня гипнотические темно-голубые глаза и легкую, словно бы насмешливую улыбку.

Я как-то дотянул до конца и начал собирать свои вещи одной рукой, вписал кому-то в зачетку просроченный зачет, лишь деликатно спросив, а что помешало владельцу зачетки прийти на мое дежурство, раз я и так сижу там каждую среду. Рука болела.

Она подошла к кафедре, когда зал был уже практически пустой.

Глянула теми своими невероятными глазами, оправленными смолистыми, густыми ресницами и тонкими черными бровями, и робко подала мне "Древо жизни". Я почти и забыл, что написал эту книгу.

- Пан доктор, не могли бы вы это подписать?

- Боже, да где пани ее достала? На блошином рынке?

- Купила с самого начала, - пояснила она. – Купила, когда она только вышла. Мне она понравилась, но я надеялась, что будет больше точных описаний ритуалов. Раз уж пана встретила…

- Пани у нас учится? Я никогда не видел пани на лекциях.

- Вообще не учусь. Слишком стара для этого. Пришла, потому что лекция меня интересовала. Ведь это же можно, правда? Именно в этом, как мне кажется, и заключена идея университета?

Я пожал плечами.

- Конечно же, можно. И кому я должен подписать?

- Мне. Патриции.

Странное имя. Я подписал ей книгу, и тут кто-то выключил освещение в аудитории. Воцарился хмурый мрак, а мне показалось, что глаза женщины горят фосфоресцирующей зеленью, как у кота.

- Свет выключили, - констатировала Патриция. – А мне хотелось кое о чем спросить у пана. Но мы же не можем разговаривать в темноте, глядишь, кто-то чего-то и подумает. А не выпили бы вы со мной кофе? Мне и правда очень нравилась ваша книга. Конечно, если у вас нет времени, то…

- Пани Патриция, - сказал я, - чувствуя какие-то странные мурашки на спине. – Минутка у меня имеется, и я с удовольствием выпил бы кофе.

Вышли мы через факультет. Когда Патриция проходила через двери, еще раз я убедился в том, какая она изящная. У нее были длинные ноги, а стиль ее одежды можно было назвать странным – похоже, она сама его создала. Он был несколько старомодным, возможно, даже викторианским, только она смогла из этой бабкиной одежды создать чувственный и даже вызывающий костюм.

Я поглядел на ее стройные лодыжки в зашнурованных башмачках в стиле Мэри Поппинс и оплетенные сетчатыми чулками ноги, белеющие из-под юбки с оборками, после чего вышел на дождь, подняв воротник куртки.

Уселись мы в ближайшем пабе, на окраине небольшого парка. Внутри было уютно, темные балки приятно контрастировали с побеленными стенами. На столе из грубо отесанных досок в светильнике, похожем на толстостенную рюмку, мигал огарок свечи.

- Я замерзла, - объявила она, вешая пальто на вбитый в столб крюк. – Так что выпью коньяка. А вы? Я угощаю. Ведь это же я настояла на встрече.

- Я за рулем, так что возьму кофе. И вам вовсе не надо было настаивать. Вы не моя студентка, в этом нет ничего двузначного.

- Ага, выходит, со студенткой уже выпить кофе нельзя? Что за времена.

- Можно. Только делать этого не нужно. Это непрофессионально. С группой студентов любого пола – это уже дело другое. А как вы попали на мою лекцию?

- Как-то раз я случайно была на факультете, потому что нужно было кое с кем встретиться. И увидала на двери аудитории расписание лекций. Узнала вашу фамилию, и до меня дошло, что тип, который написал книжку о верованиях Сибири, Океании, Америки и один Бог знает чего еще, действительно может быть этнологом. Я сообразительная, разве не так?

Я не припоминал, чтобы на двери лекционного зала висел какой-нибудь список выступлений с фамилиями. А зачем? Они ведь были в плане, на доске объявлений каждый год.

- Это всего лишь научно-популярная книжечка, изданная лет десять назад. Когда она вышла, вам наверняка было лет пятнадцать.

- Вышла она восемь лет назад, а мне было почти что двадцать. Так что я взрослая, пан доктор. Книга произвела на меня впечатление. Когда я читала, мне казалось, что написавший ее человек действительно… знает правду.

Здоровой рукой я придвинул к себе лежащую рядом на лавке куртку, нащупал в кармане пакетик с табаком и зажигалку. Внутри пакета нашел книжечку папиросной бумаги, взял щепотку табака, тщательно уложил вдоль листка и онемевшими пальцами осторожно сформировал валик, затем отработанным движением свернул сигарету и с благоговением послюнил покрытый гуммиарабиком край бумажки, после чего завернул его окончательно. Теперь достаточно было оторвать свисающие наружу клочья табака и слегка умять сигарету в пальцах.

Патриция поставила локти на столе, сложила ладони и положила на них лицо, заинтересованно глядя на мои экзерсисы. От нее приятно пахло. Как-то чувственно, вроде как мускусом и чем-то еще. Запах, который неотвратимо ассоциировался для меня с солнечным отпуском на морском берегу. И мне казалось, что от него у меня легонько кружится голова.

- Отличная штука, - заявила она. – Можно сделать перерыв в беседе, покрыть смущение и подумать над тем, а не попал в очередной раз на одержимую дуру. Значащая такая пауза, но заполненная целенаправленными действиями. Я сказала, что из вашей книжки следовало, будто бы вы один из тех, которые знают правду.