Ярослав Гжендович – Пыль и пепел. Или рассказ из мира Между (страница 11)

Бредя сквозь мрачный дом, свет я не зажигал; мне казалось, будто бы в темноте что-то клубится, вьется в углах, протягивает ко мне хищные лапы.

У психа это нормально.

Гормон сна разлагается под воздействием света. Если зажигаешь лампу хотя бы на миг. Вероятнее всего, уже не заснешь.

Дождь барабанил в окно ванной, в темноте сада что-то двигалось, ветер колыхал ветками. Гроза.

Я спустил воду, и вот тут на меня с грохотом свалился раскат грома, ванная наполнилась пульсирующим светом, в котором я увидел освещенный синий силуэт за окном, овальное пятно с черными ямами глаз и рта, будто с картины Мюнха.

Я не заорал. Всего лишь захлебнулся воздухом, чувствуя себя так, словно разряд молнии прошил мое тело. Волосы встали дыбом.

А в самый последний момент понял, что это я.

Это мой собственный силуэт, отразившийся в стекле. По спине поползли ледяные мурашки; я чувствовал, что у меня трясутся руки.

Тогда я несколько раз сделал глубокий вздох. Глядя на залитое дождем окно, на колышущиеся по ветру ветви. Мне же требовалась женщина, мне была нужна таблетка секонала, возможно, чашка чаю.

Видал я и призраков, и трупы. Переправлял души на другую сторону света, путешествовал между мирами. В моем подвале лежали деньги, полученные мною от мертвецов. Тем не менее, мне удалось довести себя до состояния, в котором я дрожал словно осина в собственной ванной, увидев отражение в стекле. По причине кошмарного сна и грозы. И четвертого часа перед утром.

Паршивого волчьего часа, когда человеческий разум беззащитен, словно у пятилетнего ребенка. Четыре утра. Время, когда бьют прикладами в двери. Время наемных убийц, тайной полиции и упырей.

Я успокоился и отправился назад в спальню.

И тут, в проблеске очередной молнии, я увидел ладонь.

Отпечаток ладони на оконном стекле.

Постепенно исчезающее пятно инея в форме ладони с растопыренными пальцами, отпечатавшееся на стекле снаружи.

Отпечаток полностью исчез в течение пяти секунд, тех секунд, которые я посчитал.

Остались лишь темнота, дождь и гроза.

И человек, стоящий в темной собственной ванной, с ногами, превращенными в бетонную отливку.

Телефон зазвонил снова, лишь только я закрыл глаза.

Бывают такие дни.

Я раскрыл веки, которые показались мне частично парализованными и присыпанными песком. Оказалось, что за окном уже серо, гроза превратилась в безнадежную морось. Я глянул на часы. Четверть седьмого.

- День добрый, надеюсь, я вас не разбудил? – Человек со скрипучим голосом старца говорил тоном, дающим понять, что пробуждение кого-либо приличного в подобную пору просто невозможно. – Это отец Лисецкий. Я звоню по делу брата Михала.

У Михала брата не было. Он сам был братом. Мой покойный приятель был членом ордена. Иезуитом. Вот только, что вот уже пару недель никаких дел у него уже не было.

- А разве святому отцу не нужно быть на заутрене? – спросил я, пытаясь, чтобы мой голос не звучал излишне едко.

- Заутреня в четыре утра, - пояснил тот, слегка удивленный.

- В четыре… Позабыл.

Я уже начал припоминать его. Худой старичок в сером свитере, с улыбчивыми глазами, торчащим адамовым яблоком и слегка ястребиными чертами лица. Приор, словно с картинки.

- Не могли бы вы сегодня приехать к нам?

- В монастырь?

Глупый вопрос, иезуиты не располагали сеть пивных или же ночных клубов.

- Брат Михал оставил кое-что для вас.

- Что?

Михал умер неожиданно. Весьма внезапно. Так что, скорее всего, ожидать этого не мог.

- Я прошу вас приехать. В семь?

- В восемь, - решительно ответил я.

Я не начинаю дня с молитв и постов. И не бичую себя на завтрак. Я совершенно светский тип. И мне нужна зубная щетка, бутерброды, горячая вода, сигарета и чашечка кофе.

Едучи в Брушницу, где стоял монастырь, в котором проживал мой покойный приятель, страха я уже не испытывал. Ночной кошмар развеялся. Остались только лишь сонливость и печаль. Переходные времена года не действуют на меня наилучшим образом. И вообще, ни на кого, такого как я. Безумие любит возвращаться осенью или в преддверии весны. Оно любит пониженное давление, туман, свинцовое, закрытое тучами небо. Просыпаешься утром и имеешь в распоряжении или неопределенный страх, или печаль. И иногда, и то, и другое. Мне хотелось бы проснуться в прекрасном настрое, улыбающимся или, по крайней мере, безразличным, но единственное, на что я могу рассчитывать, это выбор между тревогой и отчаянием, а еще надеждой на то, что не сойду с ума окончательно.

Городишко лежало тихое и не имеющее надежд, окутанное туманом и моросью, словно траурным крепом. Оно никак не могло решить: город оно или деревня, и, явно, умирало. Оно вызывало впечатление, что его построили уже в состоянии клинической смерти. Улицы были полны дыр, в тротуарах не было ни одной целой или, хотя бы, ровно уложенной плиты. Все металлическое было проржавевшим и кривым; что деревянное – сломанным; с покрашенного облезала краска.

Лишь только я въехал, тут же встретился с похоронной процессией. Со всей провинциальной пышностью смерти, среди уважения и дешевки, которую дают пластиковые белые каллы и бумажные хризантемы. Черный цвет, серебро, кованые венки из металлопластика, конный катафалк, выглядящий, словно экипаж Дракулы; мужчина в черной треуголке и в пелерине, несущий погребальную хоругвь со Смертью; ксёндз с Библией в руке и непромокаемом плаще; похожее на черную змею небольшое шествие, тянущееся по обочине, покрытое чешуей раскрытых зонтиков.

Я стиснул пальцы на руле и пропустил процессию, стараясь не глядеть ее участникам в лица. Потому что знал, что это вернется. Просто, стояло такое время года, и с этим я ничего не мог поделать. В подобном состоянии я все воспринимаю будто некий датчик. Чувствую запах затхлости и плесени из жилищ, в которых они теснились; где среди блестящей растрескавшимся лаком старой мебели единственным живым объектом является мигающий телевизор, из которого безустанно выливаются сериалы; я чувствую, что меня окружают загроможденные дворишки, запавшие крыши, покрытые лишаем стены. Чувствую запах дешевого вина, слышу пустые разговоры. Скука, безнадега, уродливость и монотонность. Жизнь, ходящая по кругу, словно мышь в колесе. На меня они глядели без тени мысли, и мне казалось, что у всех у них одинаковые, безразличные лица. Хоровод манекенов.

И это не совсем иллюзия. Когда я в подобном состоянии, то чувствую жизнь чужих людей. И я чувствую их так, словно бы это были мои собственные воспоминания. Знаю, где они хранят деньги, где спи бабушка, чувствую запах их жизни, вонь безнадежной будничности и обманутых надежд.

И это совершенно не забавно.

Он стоял на тротуаре. Стоял и глядел на траурное шествие в безбрежном остолбенении. Выглядел будто нерезкая, сбитая фотография. Черное пятно костюма, контрастирующее со смазанной белизной лица, дыры глаз; словно бы он был фигурой, нарисованной размытой акварелью. Никто его не видел. Никто, кроме меня. Он просто стоял и глядел.

Я видел его лишь краем глаза. Если у тебя имеется хоть немного опыта, то можно даже приглядеться к чему-то, находящемуся на краю поля зрения, продолжая глядеть прямо перед собой. Я глядел на процессию и на танец дворников, и у меня не было желания видеть его, но все равно видел.

Он глядел на собственные похороны.

Я остановился на обочине и подождал, пока все не уйдут, пока успокоится мое взволновавшееся сердце. Мужчина с тротуара тоже исчез.

Возможно, он отправился поглядеть, что с ни сделают на кладбище.

А потом я отправился дальше. Давно уже следовало привыкнуть, только это не так легко. Вот как раз к этому привыкнуть невозможно.

Парочка промокших обитателей печально сновала перед продовольственным магазином, по маленькому ренессансному рынку топталось несколько голубей. Автомобиль я остановил на пустой площади перед ратушей, где белой краской было криво нарисовано несколько стояночных мест.

Подобный городок мог бы быть жемчужиной и туристической приманкой, тем временем, на рынке нельзя было даже выпить кофе. Он же гордился кошмарной ресторацией под названием «Ратушная», меню, интерьер и персонал помнили времена Гомулки⁴. Здесь не было ни зонтиков, ни пабов, ни продажи мороженого. Ничего не было. Только грязь, безработица и печаль.

Если бы я не знал, мне бы и в голову не пришло, что здесь имеется громадный монастырь. Крупный неоготический приходский костёл видел каждый, поскольку он высился над площадью, но для обычных прохожих это был просто костёл и все. Более готический, чем сама готика, в крапинах розеток, стрельчатых арок, горгулий, пиков и шпилей, колющий небо шипастой роскошью.

В средине царил мрачный, пропитанный ладаном холод, здесь проводили церемонии бракосочетания и похоронные обряды. Но за алтарем и стеной находился другой, невидимый костёл, приклеенный к первому спиной, предназначенный для монахов. И другой мир. Мир тишины, кирпичных стен, вечного холода и странной, то ли военной, то ли тюремной аккуратности. Мир, который выбрал для себя мой приятель.

На территорию монастыря можно было пройти из боковой улочки через узкую деревянную калитку в литой кирпичной стене. Солидный вход, который разделял два мира. За такие ворота не проникнет ничего светского, не протиснутся ни сомнение, ни грех. От них отскакивают MTV, общественные изменения, моральный релятивизм, супермаркеты и корпоративные карьеры. Они отражаются, словно волна от скалы. Замыкаешь тяжелые врата, и ты мертв для мира. По крайней мере, так казалось.