Ярослав Гжендович – Носитель судьбы (страница 64)

Мы пели. Медленно, тихо, бесконечно. И все понемногу успокоилось, хрустальные стекла, сквозь которые мы видели Госпожу, начали затягиваться пятнами серебра и вдруг сделались зеркальной поверхностью. Я увидел в нем толпу прекрасных, элегантных существ, окруженных радужными крыльями, похожими на лепестки цветов, а между ними – двух отвратительных железных чудовищ: Бенкея и себя. Мы были шипастыми и зубастыми драконами, похожими на всадников из моего сна. Бенкей застонал и закрыл лицо руками, а я понял, что это Скорбная Госпожа увидела нас и что теперь мы сделаемся частью ее сна. Сквозь мутнеющее стекло я увидел, как Госпожа перестает двигаться и медленно свешивает голову. Кошмар закончился.

В долину вернулось спокойствие. Пустой, бессмысленный, туманный покой болезненного сна, который затапливал нас, как летняя, мутная вода. Катились дни и сочилось время. Я думаю, что вне долины оно текло. Там полнилось уже лето, неслись дни и недели, но тут мы переживали все тот же, никакой, туманный день без начала и конца, копаясь в земле и бродя без особой цели.

Время захлестывало нас, и мне казалось, что мы начали меняться. Мы уподоблялись сонным, оглушенным существам, которые бродили вместе с нами долиной.

Но с того мига, как Госпожа взглянула на меня сквозь зеркало, мои сны изменились. Мне начало сниться то же, что и ей. Порой я плыл сквозь долину средь листвы, диких детей, пляшущих на цветках или танцующих на поверхности стоячей воды, словно та была зеркалом, в тумане сияющей пыли под печальную, тихую музыку. Порой накатывал кошмар, и тогда я становился потерянной, испуганной девочкой, которую настигали чудовища из слизкого мяса, с набухшими членами размером с сучья, трескалась земля и из нее вырастали отекающие слизью губы, которые меня поглощали, отовсюду на меня брызгала густая, скользкая жидкость, лазили по мне какие-то членистоногие жуки, в темноте тянулись ко мне жирные ладони, которые проникали в каждый уголок тела.

Я просыпался тогда с криком и знал, что мы должны петь и усыплять Госпожу, прежде чем ее кошмары ворвутся в долину.

И в этих снах всегда возвращалась ко мне пещера. Черная пещера на склоне горы, пещера, где обитала гигантская слепая змея. Пещера эта пугала меня более всего, и я не знал, почему так.

Однажды ночью во снах все изменилось. Я увидел обычного мужчину в широких черных штанах и в серой куртке с вышитыми круглыми знаками на груди и рукавах, с ножом у бока. Мужчина был худощавым, с короткими красными волосами и крупным носом, похожим на клюв птицы, и я откуда-то его знал. Он появился среди вьющихся, как щупальца, деревьев, лоснящихся от слизи грибов, торчащих, как столпы, из земли, а за спиной его я видел пещеру со слепым змеем. «Время, Филар! – сказал мужчина. – Взгляни на небо, Филар, и проснись!» А потом обернулся и вошел в пещеру, которая так меня пугала.

Завтра я и правда проснулся. Иначе, чем всегда. Будто бы проснулся на самом деле. Я увидел Бенкея, как он бродит бесцельно, что-то бормоча себе под нос. Я увидел, что на его спине начинают расти черные перышки. Я схватил его за руки и встряхнул, но он взглянул безо всякого выражения, взял раздвоенную палочку, которую мы употребляли как мотыгу, и пошел на поле. Я не желал – и никто не обратил на это внимания. Прошел поселением и смотрел, словно видел его в первый раз. Я чувствовал смрад грязи и объедков, видел бедные крыши и уродливых существ, путающихся в своих странных конечностях, со сбитыми волосами, полными хвои и мусора, смотрел на мокрые язвы в тех местах, где вырастали у них из спины потрепанные крылья, на искалеченные узловатые пальцы и губы, из-под которых торчали острые звериные клыки. В долине дети перестали расти, а потому навсегда оставались маленькими, злобными существами, которые бегали сами по себе. Я же с тех пор избегал их, а теперь увидел, что лица у них безумные и покрытые коркой грязи, что их неисчислимые ранки гноятся, а в глазах таится голод.

А потом я взошел на склон горы, минуя поля и рощу, так высоко, как только сумел, и уселся там, глядя на север.

Это казалось тоской, которая ведет к резкости, а потому я сразу же притянул к себе диких детей. Они прилетали будто ниоткуда, по двое или трое, из тех, что поменьше, похожие на мух. Я смотрел на их нагие тела размером чуть больше, чем ладонь мужчины, и подумал, что ни одно существо не может летать на таких маленьких и слабых крыльях. Едва это пришло мне в голову, как одно из них тут же свалилось на землю с глухим звуком и издало удивленный крик боли. Я не боялся, поскольку видел их десятки раз. Заныл песенку, и еще одно существо зависло в воздухе, а последнее полетело вниз по склону тяжелым, неуверенным полетом и запуталось в ветвях дерева ниже.

А я сидел так среди травы, и постепенно до меня доходило, кто я такой.

И вот в тот полдень я увидел кое-что удивительное. Сперва подумал, что это падает солнце, но оно светило нормально, продираясь сквозь легкий туман. Я вскочил на ноги и с перехваченным горлом смотрел, как по небу движется ослепительное, маленькое пятно огня, волоча за собой полосу белого дыма. Это выглядело как сигнальная стрела, но было оно настолько высоко, что никто с такого расстояния не увидел бы стрелы, даже имей он глаза сокола. Полоса, прямая линия, прорезала все небо, указывая точно на север, а тянущая ее искра изменила цвет на красный и погасла. Осталась только полоса дыма, как хвост воздушного змея, который начал развеиваться и размываться, а потом где-то далеко на севере в небе расцвело нечто, напоминающее цветок, но было настолько мелким, что быстро исчезло, хотя я всячески напрягал зрение, пока глаза не начало печь и не затянуло слезами.

Я чувствовал, что весь трясусь и что должен все сделать. Меня прошила дрожь, и я вдруг сделался самим собой. В одно мгновение.

Я стоял так и смотрел, как полоса дыма указывает на север, и вдруг сказал: «Я Филар, сын Копейщика. Тохимон клана Журавля».

А потом отправился вниз.

Халупа была пустой, когда я начал паковать свои вещи. У нас были переметные сумы и корзина путешественника. Сперва я подогрел немного воды с пеплом, а потом забрал ее вместе с миской к ручью, где снял с себя распадающиеся лохмотья и умылся. Потом я нашел в корзине повязку, рубашку и штаны, которые – уж не знаю отчего – когда-то показались мне грязными; я хотел их постирать, но позабыл об этом. Я надел на голову свою шляпу путешественника и взял в руки посох шпиона, упаковал в корзину два факела, высохший ковечий сыр и глинистый хлеб. Нож следопыта я повесил сбоку под курткой, а потом сел, поигрывая старой флейтой, которую Бенкей вырезал, когда мы странствовали свободными людьми, и принялся ждать. Когда же Бенкей вернулся, я приложил флейту к губам и заиграл.

Впервые за долгое время в воздухе разлились иные звуки, чем песнь Госпожи. Я заиграл песенку о козле, который влюбился в кобылу.

Бенкей стоял, остолбенев, на пороге, упустив корзину, с которой посыпались овощи, и смотрел на меня.

– Бенкей Хебзагал, – сказал я по-кирененски резким голосом командира. – Донкацу, аскаро! Танцуй, солдат!

Он стоял с открытым ртом и ничего не говорил.

– Танцуй! – заорал я и поднялся, продолжая играть.

Он не сумел отскочить, когда я пнул его в ногу, а потом в другую. Потом я топнул в пол, а он едва успел убрать стопу.

– Нельзя… Резкость… – застонал он, когда я топнул снова.

– Танцуй! – заорал я вновь и отвесил Бенкею очередной пинок.

Он несколько раз закрылся рукой и ударил меня основанием ладони в подбородок. Я уклонился лишь чудом, иначе он вбил бы мне флейту в горло, а Бенкей замер и в остолбенении смотрел на свою ладонь, сложенную в «воловью челюсть».

– Танцуй! – рявкнул я в четвертый раз и подбил ему ноги размашистым пинком, заставляя его подскочить.

А потом мы прыгнули друг другу в глотки. Он выбил мне флейту, я пнул его под колено, но он убрал ногу и ткнул меня ребром ладони в горло, я едва успел заблокировать его запястье и ударить его локтем в висок. Он уклонился и бросил меня через бедро, прямо в стойку из жердей, на которой мы сушили миски. Я покатился, расшвыривая наш нищенский скарб, и пинком подрубил Бенкея.

Мы довольно долго так метались, разнося в щепы бедную хатку, пока не выбились из сил. Он выкрутил мою руку, я другой держал его за горло, и оба мы хрипели.

– Тохимон… – выдавил он.

– Бенкей Хебзагал, следопыт, – выдохнул я, – мы уходим отсюда. У тебя есть одна водная мера, чтобы собрать свои вещи. Я видел на небе огонь. Он указывал на побережье. Видел во сне императора. Хватит всего этого. Мы уходим из долины.

Я вышел наружу, уселся и принялся ждать. Девушка с ногами серны, увидев меня, упустила ведро и принялась кричать, а потом сбежала, передвигаясь длинными прыжками.

Бенкей вышел из хаты. Он повырывал перья из рук, и теперь из ранок сочилась кровь, но он привел себя, как сумел, в порядок.

Мы двинулись.

Между хибарами, через сад, чьи ветви гнулись от зреющих плодов. Работающие в поле и снующие существа останавливались и смотрели на нас удивленно. А мы маршировали в сторону башни.

– Снова заблудимся и вернемся, – сказал Бенкей. – Мы пытались уже много раз.

– Теперь я знаю, что делать, – ответил я. – Мне подсказали сны Скорбной Госпожи.