Ярослав Гжендович – Носитель судьбы (страница 46)
Потом он возвращался в комнаты, снова кружа между стенами, арками, башнями и горгульями, поглядывающими на него из-под крыши, следуя за неоново светящейся птахой.
По дороге он заглянул еще в одну корчму и выпил пива на ночь.
В зале продолжал пылать огонь, но Сильфана и Грюнальди уже спали. Их место заняли Спалле и Варфнир, сидящие у камина с оружием в руках. В очаге гудело пламя, а за окном морозный ветер бросал в хрустальные стекла горсти снега. Внутри было тепло и уютно.
Слишком тепло и слишком уютно.
Глава 6. Шагающий с огнем
Зимние дни катили своим чередом. Мы с Бенкеем опекали лошадей, объезжали их, кормили и присматривали. Вывозили навоз, готовили фураж. Удивляло меня, отчего их не переводят в конюшни. Однако Бенкей пояснил мне, что это дикие скакуны, которые привыкли к жизни под чистым небом, и что так для них лучше всего, и что к конюшне их еще придется постепенно приучать. Мы также получали еду получше. Ранее дозволялось нам выпивать кубок воды и брать по куску хлеба, в полдень выдавали нам немного каши, а после заката – суп из объедков, тот самый, который готовили для собак. Теперь же на завтрак к хлебу мы получали вяленого мяса или кусок сыра, а к тому же – кубок кислого молока или опивки. В наших каше и супе можно было найти немного мяса или вареную репношку. Частенько вечерами нам позволяли взять кувшин худшего или подкисшего пива.
Но чем больше мы насыщались, тем сильнее тосковали по нашей домашней еде, приправленной специями и травами. Скучали по варенным с солью початкам дурры, полным мясистых зерен, по золотому хлебу, легкому, как пух, который не был кислым и не скрежетал на зубах, по сочным кусочкам ковцы, испеченным на углях. По черепашьим лапам и тушкам речных кальмаров с уличных решеток и лотков. По квашенным маслинам, руквии и кислому ковечьему сыру. По фруктам и пряному пиву, амбрии и пальмовому вину. Я вспоминал блюда, которые ел во дворце: пирожки с пфасолью и мясом или суп из морских тукв. Бенкей рассказывал о праздничных лепешках из взбитых до пены яиц пустынных старусов с мукой и сливовым сахаром, которые его племянница пекла на камнях; их ели с мармеладом, сделанным из растущих на дюнах плодов калечника и глотком свежего молока. Он тосковал даже по солидной миске военного хишмиша, но я полагал, что уж это-то перебор.
Мы жили получше, чем ранее, но все еще оставались рабами. Мои волосы отросли, что хуже – на лице моем тоже появилась щетина, сперва мягкая, а потом все жестче, мерзкая и красная, как и все волосы на моем теле. Что еще хуже, борода у меня не росла толком: только под носом и на подбородке, из-за чего я выглядел еще глупее. Бенкей посмеивался, особенно учитывая, что мне никак было не сбрить бороду, а у него волосы на лице почти не росли, единичные же волоски он вырывал, натерев пальцы пеплом.
– Теперь видно, что ты кирененец, Филар, а не паршивый амитрай, – посмеивался он.
Дни в эту пору года походили один на другой. Темные, морозные и погруженные в снег, который казался вечным. Я смотрел на укрытую белым долину и не мог вспомнить, как это все выглядело, когда изогнутые черные метлы деревьев были одеты в зелень листвы, а склоны покрывала трава. Тогда у меня аж глаза болели от зелени, теперь же весь мир состоял из белого и черного. Даже небо было белым, будто застиранная простыня. Лес стоял морозный, иглы деревьев укутывали шапки снега, и кружил там туман, ночами же раздавался вой ройхо или скальных волков.
Местные целыми днями сидели подле огня, пили, трахались, дремали и пожирали припасы. Порой они охотились, а мясо, подвешенное на шестах в специальных кладовых, становилось жестким от холода, делалось будто дерево и не портилось. Из коптильни исчезали новые и новые куски вяленого мяса, очередные бочки пива, забирали оттуда и комья сыра, корнеплоды, спрятанные в ящики с песком, и кувшины драгоценного сливового вина, прибывшего с Юга. В сараях и амбарах уменьшалось сено и зерно на муку, кашу и дерть. Только так я мог понять, что время течет. Кроме того, мне казалось, что зима пришла к нам навсегда, а темнота, мороз и снег завладели миром на века, и что мы никогда не перестанем мерзнуть.
Раз в несколько дней Смильдрун посылала за мной, и тогда мне приходилось наведываться к ней в бане или в спальне, чтобы получить новую порцию боли и даровать наслаждение. Там она заковывала меня в цепи, стегала розгами и бичом. У бича был широкий ремень, он не резал кожу, но оставлял жгучие полосы, которые потом наливались синим цветом. Только таким образом Дракониха обретала желание к чему-то большему, а потому мне приходилось сносить удары, путы, пинки, удушение и страдания так долго, пока мне не удавалось до нее дотронуться и медленно, умело овладеть всем ее огромным телом. Порой удавалось, а порой нет. Я быстро научился доводить Смильдрун до полного истощения от наслаждения, но я оделял ее этим умением весьма скупо. Если неделя проходила спокойно и к нам относились хорошо, она получала награду, а если нет – то получала немного, столько лишь, чтобы не впасть в ярость. Спасала меня Айина, которая всегда была рядом, когда мне приходилось заниматься Смильдрун. Все время я вел себя так, чтобы она думала, будто я в нее влюблен, что меня увлекает ее подрагивающее огромное тело, столпообразные ноги и груди, словно наполненные бурдюки.
Я тогда чувствовал отвращение, будто меня облили нечистотами, и полагаю, что, когда бы не воспоминания о Айине, я бы никогда уже не возжелал тела женщины.
Какое-то время спустя я добился, что Сверкающая Росой начала мне доверять. Говорила она быстро и использовала немало слов, а потому я полагал, что она думает, что я мало понимаю.
Она просто говорила, как порой говорят коню или собаке, когда нет никого другого, кому ты доверяешь, того, с кем можно поболтать. Иной раз можно поверить свой секрет неразумному созданию, и тогда на миг становится легче на душе, и так-то она и делала.
Но я понимал больше, чем думала Смильдрун, и до меня дошло, что Дом Росы скрывает немало мрачных тайн. Она не говорила много, словно беседуя сама с собой, но я о многом мог додуматься. Понимал, что она держит своих домашних в жесткости, но многие из них желали бы, чтобы ее правление завершилось. Что есть некая тайна, которая может ее прикончить, если бы вышла наружу. Что Смильдрун Сверкающая Росой ненавидит и боится мужчин, если они не связаны и не подчинены ей. Что она верит, что нужно стоять у них на шее, потому что иначе они подчинят ее.
Я все запоминал и старался быть как можно более жалким и униженным. Я ластился к ней и повторял: «Люблю тебя, сладкая Смильдрун», а свернутый в клубок змей поглощал, переваривал, рос в силе и ждал, наполненный ядом.
Я сплетал различные планы, из которых мы могли использовать один или многие, но все они требовали, чтобы растаяли снега и чтобы можно было выжить под голым небом. Самый простой состоял в том, что в нужный момент посреди ночи я убью Смильдрун. Я мог это сделать хотя бы и внезапным ударом в горло, впрочем, когда мы кувыркались в мехах, найти способ было бы несложно, а она уже не была настороже. А потом я вооружусь, заберу у нее ключи, освобожу Бенкея из сарая, который легко открывался снаружи; пользуясь ночной тьмой, мы убьем часового и уедем верхом из нашей ограды, напоследок подпалив двор.
Другой план состоял в том, что мы внезапно выедем вместе со всем табуном и пролетим через села длинной долины, как бинхон тяжелой кавалерии, стаптывая все, что встанет у нас на дороге.
Также я мог постепенно открывать тайны Смильдрун и распускать умелые сплетни, и привести к тому, что домашние вцепятся друг другу в глотки. Я мог убедить Дракониху, что кто-то из ее близких посягает на ее жизнь, а тому дать надежду на конец ее правления. Но я все еще не знал, в чем ее мрачный секрет состоит. Мне казалось, что здесь есть что-то связанное с Праматерью и Удулаем, но я не понимал, что именно.
Но с тех пор, как я получил доступ к Смильдрун, я мог много – и все больше. Не мог только сделать так, чтобы пришла весна.
Наши ножи следопытов, которые мы скрывали, как могли, с момента прибытия в Дом Росы, находились в сарае, в котором мы жили, и спрятаны они были так, что, не разрушив постройку, на них никто не наткнулся бы, а мой посох шпиона пребывал в безопасности, вложенный в толстую стреху.
Но мир спал, скованный морозом.
В какую-то из ночей Смильдрун отворила мне кровь. Обычно она пыталась контролировать себя, потому что если била меня или мучила слишком сильно, я не давал ей большого наслаждения, но на этот раз ее понесло, и она неосторожно разбила мне голову об угол кровати. Кровь лилась ручьем, а она сперва поцеловала меня, а потом взглянула на свои обагренные руки и размазала мою кровь по своему телу. Подошла к скульптуре Азины и натерла кровью ее лоно и зубы, а потом выжала в жертвенную миску несколько капель из тряпки, которую я приложил к ране.