Ярослав Гжендович – Ночной Странник (страница 25)

Потом мне исполнилось пять лет, и я почувствовал, как жесткие, твердые, но осторожные руки мужчин забирают меня из Дома Киновари – из мягких и благоухающих женских объятий. Сперва я этому радовался. Я уже не был ребенком. Личинкой, бесполым существом, ведущим бессмысленную жизнь, лишенным значения. Стал я мальчишкой. Ждали меня десять лет в Доме Стали должные перековать меня в мужчину. Я быстро затосковал о теплом Доме Киновари, о его удобствах и беспечности, о ласках и сладостях, которыми нынче одаряли меня столь скупо.

Однажды Учитель увидел, как я плачу украдкой, спрятавшись в уголок. Он сел рядом и сидел так, молча и попыхивая маленькой трубочкой, а потом сказал мне:

– Первые пять лет ты провел в объятиях женщин и теперь тоскуешь о них. Ничего странного, каждый тоскует. Но я скажу тебе: когда ты перестанешь быть мальчишкой, снова в них вернешься. Но тогда ты станешь искать чужих женщин.

Конечно, я его не понял.

Впрочем, среди слуг и учителей и вправду были женщины, но речь шла не об этом. Дом Стали был не монастырем, но местом научения. Там нас перековывали, делая из нас владык. Там Учитель был самым главным.

Некогда он был стратегом. Возможно, и продолжал им быть. Некогда он был командиром. Некогда был еще и тайным убийцей. Мой ментор. Ему позволялось все.

Он мог нас наказывать. Даже розгами, хотя делал это редко. Мог нас учить и воспитывать. Мог нас стыдить и морить голодом, если считал необходимым. Не должен был сгибаться пред нами в поклонах, как другие, или разговаривать с нами коленопреклоненно, со взглядом, устремленным в землю.

Я его боялся.

Кимир Зил – нет, но он не боялся никого и ничего. Я же боялся не наказаний. И не того, что поставят предо мною поднос с кубком воды и миской сухой каши, и не порки розгами. Не того, что с утра до ночи стану я чистить конюшни. Боялся я, что взглянет он мне в душу своим пронзительным взглядом и обожжет ее. Взглядом, который еще долго будет болеть внутри меня и который я не смогу забыть.

Я злился на него. Ненавидел беспрестанные тренировки, ледяную воду и скудную еду. Возмущался постоянными неудобствами, недосыпами и дисциплиной. Но чувствовал, что он – справедлив.

Он был суров, поскольку ему приходилось.

Не всегда обращался к нам «сиятельные принцы». Чаще использовал он неизвестное тут слово «тохимон», означающее на кирененском «избранный из равных».

Однажды, уже перед смертью, сказал он мне так, как в Киренене вассал обращается к владыке: «ромассу» – «моя жизнь».

«Уезжай, моя жизнь», – сказал он.

Звался он Хатир Санджук. По крайней мере официально. В поколении моего отца все более открыто использовали кирененские имена. Кирененцы учили детей языку, появлялись в своих клановых одеждах на улицах. Тогда это уже не имело значения, поскольку сделалось модным. Во времена моего отца можно было позволить себе, чтобы те, кто полагал себя кирененами, публично носили клановые ножи. Так было и с прочими древними народами, покоренными империей. Ходили они по улицам в своих одеждах, как помнили их. Именно потому мы знали, что наш Учитель зовется Ремень, сын Седельщика из клана Журавля.

Мы все были из клана Журавля.

Вернее, были бы, если бы и дальше существовала наша страна.

Если бы не родовой позор из-за предательства, на которое нас вынудили, чтобы страна выжила. Если бы мы не были потомками предателя, который, чтобы покарать себя, взял амитрайское имя Тахалдин Тенджарук, что значит Перевернутый Журавль. Именно так, с глифом «перевернутый друг», что в кирененском письме значит «предатель».

Он подвел свой род, предал собственную страну и помог ее уничтожить. И все для того, чтобы один из его потомков надел Тигриную Шапку. И превратил обезумевшую, дикую тиранию в новый Киренен. И назвался «предательским журавлем», чтобы помнить.

Но я говорил об Учителе.

Он никогда ничего мне не давал. То есть давал он мне множество вещей, но никогда ничего такого, что не послужило бы обучению. Однажды я получил железный шар. Отполированный железный шар. Похожий на небольшой мяч.

– Что это, Учитель? – спросил я. Надеялся, что это игрушка.

– Шар желаний. Когда тебе будет слишком плохо, и ты захочешь что-либо получить, сожми его в кулаке. Сжимай так долго, пока отчаяние не пройдет. Однако это будет означать лишь, что ты не желал этого слишком сильно. Если действительно чего-то возжелаешь, сумеешь сделать так, что шар станет мягким, будто глина. Тогда желание твое исполнится.

Одному Создателю известно, как часто я сжимал шар. Одной и другой рукою. Давил и давил его. Порой засыпал с шаром в руке. И Учитель был прав. Со временем печаль проходила.

Но исполнил шар лишь одно пожелание, да и то – не мое. Пожелание Ремня.

Он хотел, чтобы у меня были сильные пальцы.

А однажды я получил остров.

Это был один из наиболее важных опытов моего детства, и потому я о нем расскажу.

На озере, в нашем саду. Было там несколько искусственных островов, покрытых скалами, на них росли деревья. Хвойные, сливы и чудесно цветущие по весне кусты. Однажды оказалось, что в саду полно слуг, которые несли туда множество ящиков из полированного дерева. В стенках ящики имели ряды дырочек, а внутри что-то двигалось. Между ними стоял Деющий. Мастер Зверей. Острова тоже изменились. Высадили на них множество тростника, по берегам лежали скирды палочек и самых разных предметов. Посредине же каждого острова возвели восьмиугольную беседку.

В тот день мы также получили и новые куртки. Были те схожи с имевшимися у нас, но совершенно разных цветов. Я получил куртку цвета темной желчи, Кимир Зил – карминовую, а третий наш брат, Чагай, – голубую.

Интригующие ящики были раскрашены в сходные цвета. В желтый, карминовый и васильковый.

– Что это? – спросил Чагай Мастера Зверей.

– Быстрейки, благородный принц, – ответил тот, сцепив в поклоне руки.

Мы ничего не поняли.

Быстрейки оказались небольшими зверьками, похожими на мангустов, но с короткими хвостиками и хваткими, словно руки у людей, лапками. На каждом острове поселили отдельную стайку. По одному острову для каждого из нас.

Зверьки были чудесными. Они не только играли сами с собой, позволяли их гладить, брать на руки, но и благодаря искусству Мастера Зверей делали дивные вещи. Это создания, которые обычно строят сложные норы с многими выходами, соединенными коридорами. Вылепливают над ними башни из глины, в которых сидят их стражники, предупреждающие об опасности. Но наши быстрейки строили куда большие и куда более сложные здания, чем обычные. Также они умели работать на крохотных полях, где выкапывали насекомых, личинки и съедобные корни. Но, вместо того чтобы пожирать это на месте, как делают в диком состоянии, сносили запасы в норы.

– Се – ваши царства, – сказал Ремень. Над беседками трепетали флаги: желтый, карминовый и васильковый. – И теперь вы станете править.

Получили мы еще свирели, раскрашенные в соответствующие цвета. Мы умели играть, это входило в наше обучение, но эти свирели появились благодаря искусству Мастера Зверей. Они умели говорить с быстрейками.

Мастер Зверей обучал каждого из нас отдельно, будто свирели разговаривали тайными языками, которые понимали лишь мы и наши зверики. Впрочем, полагаю, так оно и было.

Я сидел в отдельной комнате напротив Мастера Зверей, на ковре, со свирелью в руке и пытался повторять мелодии, которые он играл. У него был собственный инструмент. Обычная жестяная дудка, на какой играют моряки. Мелодии были простыми. Они немного напоминали сигналы коннице, издаваемые рогом (несколько навязчивых нот – «строй клином!», «поворот», «атака», «бычьи рога»), и должны были служить примерно той же цели. Однако звучала в них странная гипнотическая нота, как в музыке, исполняемой пустынниками. Говорят, кебирийцы умеют музыкой вводить себя в транс, в котором они не чувствуют боли, танцуют несколько дней без отдыха или протыкают тело наконечниками стрел, не страдая от боли и кровотечения. Я видел такие вещи, когда во время праздников бывал во дворце, сидя ниже трона моего отца. Однако я не был ни пустынником, ни командиром кавалерии.

Я сказал об этом Мастеру Зверей и спросил, отчего они слушаются моей игры.

– Ты уместно вспомнил кебирийцев, благородный принц, – сказал он. – И ты наверняка видел, как музыка флейты заставляет змей или ядовитых пустынных ящериц танцевать. Твари слушают и, кажется, спят с открытыми глазами. Тогда заклинатель может дотронуться до них, ничего не опасаясь. Инструмент, который я тебе даю, господин, будет действовать сходным образом, но в нем скрыта истинная сила. Там – всего лишь фокус. Умелый заклинатель просто знает, что не звук действует на рептилию, а движения кончика инструмента. Музыка же твоей свирели влияет на волю быстреек, однако лишь на тех, кто принадлежит к твоей стае. На Желтых. Благодаря им ты можешь заставить зверей делать вещи, которые в другое время они делать не смогут. Будут почти как крохотные люди, но полностью подчиненные твоей воле. Это, – поднял он дудку, – инструмент власти. Власти абсолютной. Сперва ты сможешь отдавать лишь простые команды. Но это азбука. Учись, благородный принц, пока не станешь играть так, чтобы не думать об отверстиях свирели, собственных пальцах и звуках. Пока музыка не станет передавать твои мысли. Тогда ты сумеешь заставить зверей делать неслыханное. Может, они сумеют построить плоты и плавать на них на рыбную ловлю; может, создадут искусство или выстроят замки? Это будет зависеть лишь от тебя.