Ярослав Гжендович – Конец пути (страница 63)

Я рассказал другу, что случилось, после чего мы прикрепили ремень мешка к стене, а сам его вывесили в окно, скрывая среди безлистых побегов плюща.

В ту ночь я снова сидел в пустой бане, по горло в воде, в каменном бассейне, и трясся, глядя на пламя светильников.

На следующий вечер, после обряда, жрец, как и обычно, протянул в мою сторону свою указку. Когда серебряный, тонкий, словно лапа паука, палец скелета ткнул в сторону моей головы, жрец не дал мне и рта раскрыть и приказал остаться после молитвы, чтобы поговорить со мной. Потому мы подождали конца молитвы, стоя на коленях на своих местах. Когда все вышли, а жрец послал за отваром, я взял свой жуткий груз, схватил Н’Деле под мышки, помогая ему подняться, и направился к статуе.

Мы снова сидели рядом: он – на возвышенности, на вышитой подушке, а я на полу, у стоп статуи Азины, с надутым животом и жертвенным серпом в руках, и смотрела она на меня диким взглядом.

Вот только на этот раз чуть поодаль сидел Н’Деле с глуповатым, равнодушным выражением на лице, чуть раскачиваясь.

– Ты, говорят, исполнил приказ Праматери, хотя самого действия не видели, – произнес жрец.

– Тот, кто пошел со мной, вступил в бой со стражником и не поспел следом, а я не мог ждать. Это был большой человек, я бы не справился с ним в открытом бою.

Я потянулся назад и передвинул мешок. Несмотря на весну, было все еще холодно, и его содержимое не успело завонять.

Он указал серебряным пальцем на место рядом с подносом с кувшином.

Я положил мешок на помост и дернул, ослабляя ремень. Жрец словно нехотя протянул свою указку и сдвинул край мешка, чтобы посмотреть на серое лицо с прикрытыми глазами.

– Святотатствовал против Кодекса, а нынче лежит тут без тела и глядит во тьму, а душу его пожирают безглазые демоны Праматери. Вот судьба отступников, неверных и предателей. Скоро много таких голов окажется на стенах, надетые на колья, а в сердцах жителей проклятого города поселится ужас, и они не осмелятся даже слово шепнуть против Матери, да станет все единым.

Я наклонил голову.

– Хафрам акидил! – произнес я.

Он молчал минуту, глядя на меня сверху вниз своей сверкающей маской.

– Послушание достойно похвалы, – заявил он. – Можешь теперь задать вопрос – и услышишь ответ.

Я заколебался. Это мог быть хороший случай, чтобы узнать о вещах, какие я хотел узнать, но с тем же успехом я мог себя выдать. Я решил спросить о чем-то малозначимом.

– Харган… О неверных, которые есть среди нас. О тех, со странными телами, Отверженных Древом. Они не приняли веру. Они не почитают Праматерь и не принадлежат к народу Амитрая. Так чего они желают от нас? Не понимаю.

Он зашипел под маской: может, это было покашливание, а может, он засмеялся, хотя собственно смех был запретен.

– Ты разочаровал меня, парень. Пустой интерес привел тебя в места, далекие от кого-то из твоей касты. Но я обещал, а потому отвечу. Это правда, что измененные не почитают Праматерь. Но они прославляют силу и жестокость. А в этом мире ничто не обладает большей силой и ничто не является настолько кровожадным, как разгневанная Мать, что сражается за своих детей. Они полагают, что, когда придет Огонь, они сумеют вкусить эту силу, а потому хотят присоединиться к уничтожению. Они сами предложили нам свои услуги, а потому мы посчитали их тарман гахал. Теми, кто не осознает, но кого можно использовать как волов, что тянут повозку. Мы даем им возможность вкусить кровь, а им это нравится. Мы можем направить их гнев и ненависть к верным целям, как мы умеем направить бег ручья на мельничное колесо. До некоторого времени мы будем это принимать. Хафрам акидила. А теперь забери мешок, своего товарища и ступай следом. Сможете принести этот дар в достойном месте.

Мы пошли за ним в боковые двери, освещенные факелами коридоры, в холод подземелий, что тянулись под городом. Шли мы долго, петляя и ныряя в новые переходы, пока не оказались в круглой естественной пещере, освещенной спрятанными лампами, что отбрасывали странный зеленоватый отсвет на торчащие из потолка каменные иглы и на статую Праматери в соседней пещере. Впереди, на поблескивающем от воды алтаре, сделанном из перерезанной напополам скалы, лежали отрезанные головы в разной стадии разложения, а в воздухе вставал тяжелый запах гнили. Я миг-другой смотрел на жабьи рты и мертвые глаза, которые глядели на меня со всех сторон.

– Принесите дар, – приказал жрец. Не пойми откуда раздалось мрачное жужжание, словно бы отзвук большой деревянной трубы, а по краю пещеры появилось несколько Отверженных. Во тьме и слабом свете замаячили полузвериные морды, заблестели нечеловеческие глаза и кривые клыки.

У меня был спрятанный плоский нож, Н’Деле опирался на мой посох шпиона, который изображал его трость, и, полагаю, у него был и нож следопыта. И это все.

Я взглянул на жреца, что указывал своим серебряным когтем на жертвенный стол, расшнуровал мешок и выкатил голову несчастного между прочими.

– Да… – произнес довольно жрец. – Грядет время подземной мистерии. Великого пира, на который будут призваны верные, чтобы все стало единым.

Он хлопнул ладонями, и измененные подошли с четырех сторон, но мы стояли совершенно спокойно, ожидая, что будет. Один из них, с мясистой мордой, похожей на голову буйвола, держал деревянный поднос с двумя чарками.

– Задание выполнено, – сказал жрец. – В награду я даю позволение выпить молочный огонь.

Я едва не фыркнул. Ждал не пойми чего. Две чарки молочного огня… Для набожных амитраев это был святой напиток, выдаваемый на большие праздники, и его разрешено было потреблять только жрецам и женщинам. Порой позволяли его пить в награду в армии, на церемониях, сопровождавших повышение в ранге, или при оказании почестей за мужество в битве. Вот только это был довольно слабый напиток, что делали из кобыльего молока, сладковатый, отдающий скользким творогом. Я такой пил даже ребенком, когда запрещали мне более крепкие напитки, во времена амитрайских праздников, когда сидел рядом с отцом в смердящем войлочном ритуальном шатре, который ставили на Лугу Тысячи Цветов, и принимал военные процессии. Далеко этому напитку было до пальмового вина, амбрии или простого пива со специями.

Я взял чарку с подноса и снова почувствовал этот запах. Не хватало лишь мускусного, козлиного аромата шатра и тошнотной вони жирного мяса сурков, печенного на углях, чтобы я снова оказался в детстве.

Пока мы пили, измененные приблизились к нам, жадно глядя на чарки в руках.

Молочное пиво имело не совсем тот вкус, какой я помнил, и было, пожалуй, еще хуже, но воспоминание из детства настолько задурило мне голову, что когда Н’Деле вдруг выплюнул содержимое чарки прямо в лицо ближайшему измененному, сам я проглотил то, что держал во рту. Понял, что происходит, лишь когда мои губы и язык превратились в куски дерева.

Вода онемения.

Н’Деле подпрыгнул, опираясь на посох шпиона, и пнул ближайшего измененного в голову, развернулся в воздухе, ударил еще одного, а потом упал на землю, подхватывая посох, и направил очередной удар в голову следующего противника. Крутанул палицей, выписывая ею сложный знак, а потом перебросил через спину, вытянув один конец в мою сторону. Я схватил и провернул, высвобождая меч, а потом развернулся в сторону жреца, который ловко отскочил за каменную колонну, махнув своим плащом. Н’Деле снова крутанул посохом, и я услышал, как со щелчком блокируется наконечник копья; один из измененных повалился на землю, другой тряхнул головой, по которой потекли потоки крови, третий качнулся бессильно, держась за живот.

Но я уже не чувствовал лица, пол пещеры вдруг показался мягким, словно трясина, и начал проваливаться под ногами, а потому я сумел сделать только пару неуверенных шагов, волоча кончик клинка по скале и хватаясь за край алтаря, который был куда дальше, чем казалось. Звук труб пульсировал у меня в ушах, словно далекий зов морских чудовищ, а желудок мой подкатил к горлу, как на палубе галеры. Опрокидываясь на стол, я еще заметил, что и Н’Деле начинает покачиваться и терять равновесие, а из темноты на него падает сеть, утяжеленная грузиками. А потом лицо мое ударило в тонкий слой воды на поверхности гладкого и холодного жертвенного стола.

Последнее, что я увидел, было синее лицо Агнара Морского Ветра, глядящее на меня с насмешливой, кривой гримасой.

Пробуждение от воды онемения всегда одинаково. Темнота, головная боль и жажда. Горло – как высохшая на солнце кожа, язык – как сдохший зверек во рту. Даже мои глаза казались сухими. В затылке и висках что-то болезненно пульсировало, словно желая выбраться на свободу. Я не мог понять направления, не видел, где верх, где низ.

Казалось, что я ослеп.

В отчаянии я открывал и закрывал глаза, но не обнаруживал никакой разницы. Я чувствовал только ледяную поверхность мокрой скалы и холодное, влажное давление на запястьях и на щиколотках. Я попытался шевельнуться, услышал звон железных звеньев и почувствовал рывок за ногу.

Мне удалось сесть, хотя в моей погруженной во тьму голове все перевернулось, а боль навылет прошила виски.

Я сложился напополам, меня стошнило. Теперь я сидел не только в темноте и влажности, но и в резком смраде содержимого собственного желудка.