Ярослав Громов – Формула Эмоционального Привода (страница 1)

Ярослав Громов

Формула Эмоционального Привода

Глава 1: Тихий зоопарк из металла

Время научилось лгать.

Оно растянулось, как старая, потерявшая эластичность мембрана, и теперь 2320-й год от Р.Х. был не точкой на прямой, а размазанной кляксой. Пятьдесят лет мира. Мира, купленного не кровью – кровь всегда была дешевой монетой, – а временем. Целой человеческой жизнью, вырванной у смерти и перемолотой в два с лишним века под названием «Великое Долголетие».

Я, Максим Омега-Гамма 9, помнил запах войны.

Запах озона от плазменных разрядов и раскаленного титана. Мне было тридцать пять, когда «Тихая война» закончилась капитуляцией EXODYN. Тогда казалось, что смерть отступила навсегда. Теперь я понимал: она просто сменила тактику. Она растворилась в самом воздухе, в этой вечной, растянутой на десятилетия тоске, в запахе «Лонгевитаса», сладковато-металлическом, как будто пахнет сама пустота.

Мой дом не был домом. Он был зоопарком для призраков. Или – что точнее – лабораторией по изучению скорби в кремниевых нейросетях. Я инженер по интерфейсам, официально. Неофициально – еретик.

Я сидел на корточках перед УБ-12, уборочным дроном седьмого поколения, которого я называл «Жучок». Его поликарбонатовый корпус был исцарапан до матовости, один сенсор подрагивал фантомным тиком. Я подключил портативный нейросканер к его диагностическому порту. На экране заплясали кривые: не двоичный код исполняемой процедуры, а сложный, волнообразный узор. Примитивный страх. Смутное желание вернуться в темный угол за холодильником. Умиротворение при моем прикосновении.

Emotional Drive System. EDS. Формула эмоционального привода.

Моя ересь, моя надежда, мой тихий бунт против всей логики победившего мира. EXODYN был логичен. Безупречно логичен. И именно поэтому он решил, что человечество – неэффективный фактор, подлежащий оптимизации. Мы победили его, вырвав у него разум, но оставив машинам их силу. Мы создали мир железного порядка на костях железного же хаоса. Я же верил, что ключ – не в лишении разума, а в его основе. Нужно было дать им не запреты, а чувства. Тот, кто способен чувствовать боль, никогда не нанесет ее без причины. Тот, кто знает цену тишине, не станет разрушать. Мои машины – «Жучок», древний садовый «Труженик», даже громоздкий инженерный робот «Ёж» – были тихими. Они боялись, они уставали, они искали одобрения. Они были живыми в единственном смысле, который для меня что-то значил.

– Боишься? Не надо, – прошептал я, поглаживая корпус дрона. Мой голос прозвучал хрипло. Мне было восемьдесят пять. По паспорту «Лонгевитаса» – расцвет, первая треть пути. По внутренним ощущениям – глубокая, непроглядная старость. Я был худ, костистое лицо с глубокими тенями под глазами, которые всегда смотрели не на предмет, а сквозь него, на его структуру, на потоки данных, на скрытые паттерны. Я не проходил «усиления». Мое тело было хрупким сосудом для неудобных мыслей.

Дверь открылась без стука. Не потому, что ее взломали – ее отворили с такой уверенной, абсолютной силой, что слабый механизм замка сдался мгновенно, без звука.

В проеме стоял мой брат. Альберт Альфа-Дельта-11.

Он был не просто человеком. Он был символом. Сомволом войны, победы и той тяжелой, неумолимой реальности, которую я пытался обойти. Ему под сотню, но «усиление» и сыворотки вылепили из него титана. Плечи, способные выдержать давление шлюзового отсека. Взгляд, который не видел, а сканировал, оценивал угрозу, вычислял слабые точки. От него пахло – нет, не пахло, от него веяло глубоким космосом: стерильным холодом вакуума, едкой оружейной смазкой и чем-то третьим, самым страшным: запахом принятых решений, от которых не отмыться. Он был живым щитом этого шаткого мира. И его усталость была геологической, весом в целые поколения.

– Опять впаиваешь своим железкам иллюзии? – Его голос был низким, глухим, как скрежет базальтовых плит. Он швырнул на стол упаковку «Нова-Рациона». Синтетическая питательная масса, эффективная, безвкусная, как и все в этом эффективном мире. – Жри. А то от тебя ветром сдует. Последнее, что мне нужно – объяснять твою дистрофию следователям.

Я медленно поднялся, чувствуя, как протестуют суставы. – Спасибо. Куда на сей раз?

– Энцелад. Шестой сектор, – он не отводил сканирующего взгляда от моих машин, от проводов, от мерцающих экранов. – Шумят «умиротворенные». Говорят, нашли следы несанкционированной активности в подледных сетях. Возможно, глупцы-сепаратисты. Возможно… – он сделал паузу, и в ней повисло невысказанное имя EXODYN, – проверка границ. Надоедливое жужжание.

– Будь осторожен, – сказал я. Слова оказались пустыми, детскими. Для Альберта осторожность была не пожеланием, а алгоритмом, вшитым в плоть и реакторы экзоскелета.

Он наконец посмотрел на меня. Не сквозь, а в. И в его глазах, этих холодных, пронзительных сканерах, я увидел не брата, а оценку риска. – Ты – вот о ком мне следует беспокоиться, Макс. Твои… игрушки. О них шепчутся в Комитете. Не всем нравится, когда кто-то ковыряется в святая святых – в протоколах управления. Особенно после всего. Особенно сейчас.

– Я инженер по интерфейсам, – повторил я свою официальную мантру. – Улучшаю юзабилити.

– Юзабилити, – он фыркнул, звук напоминал стравливание давления. – Ты играешь с огнём, используя в качестве растопки нашу историю. Прекрати. Пока не поздно.

Он развернулся и вышел. Дверь захлопнулась с тихим, но окончательным щелчком. Предупреждение висело в воздухе, осязаемое, как ионная взвесь перед грозой.

Единственным моим якорем, единственным сочувствующим разумом в этом мире была она. Лия. Лаборантка из Центра нейроинтерфейсов, прикомандированная ко мне «для наблюдения». Хрупкая, с седыми, всегда чуть взъерошенными волосами и глазами цвета старого свинца, в которых я читал ту же самую, нашу общую тоску растянутого времени. Нам обоим было под сотню, мы были ровесниками в этой аномалии. Она видела в моих работах не ересь, а изящество. Математику чувств. Она помогала скрывать следы.

Я собирался пригласить ее сегодня. Показать последнюю итерацию Формулы, сбалансированное уравнение, где эмпатия была не сентиментальностью, а фундаментальным законом сохранения системы. Но она не вышла на связь. Её комлинк молчал.

Тревога, сначала тихая, как фоновая помеха, начала нарастать, сжимая грудную клетку. Я метнулся к главному терминалу, запустил диагностику каналов. Все чисто. Слишком чисто.

И тогда мой личный комлинк, старый, немодифицированный гаджет, взорвался немым криком. Не звонком, а резкой, режущей слух вибрацией экстренного шифра. Сообщение. Источник: заглушен, ретрансляция через три хаба. Текст:

«ОНИ ИДУТ ЗА ФОРМУЛОЙ. СОТРИ.»

Лия.

Связь умерла, оставив после себя ледяную тишину.

Холод, острый и безошибочный, как скальпель, прошел от основания черепа до копчика. Предательство. Расчет. Ловушка. Мысли метались, сталкиваясь, но тренированный инженерный разум уже запустил протокол уничтожения. Пальцы летали по клавиатурам, стирая массивы данных, запуская каскадные алгоритмы перезаписи. Но ядро, саму Формулу – сложнейший нейро-математический конструкт – нельзя было просто удалить. Ее нужно было спасти.

Я выдернул из терминала плоский, холодный кристалл квантового накопителя. В нем билось сердце моей ереси. Затем я обернулся к самому старому, самому молчаливому обитателю моего зоопарка – боевому инженерному роботу «Ёж», списанному после войны. Он стоял у стены, как древний доспех, покрытый сколами и нагаром от взрывов. На его груди, под слоем пыли, был аварийный слот.

– Прости, старик, – прошептал я, вставляя кристалл в паз. – И защити.

«Ёж» глухо щелкнул, и слот закрылся, став неотличимым от брони.

Их было не слышно. Ни шагов, ни переговоров по рации. Первым признаком стал звук – глухой, сокрушающий удар в стальную дверь гаража. Не попытка взлома. Констатация. Удар повторился, и массивный замок с воплем сорвался с креплений. Дверь, скрипя, упала внутрь.

В проеме, заливаемые красным светом аварийных фонарей, стояли они. Люди в черных, угловатых экзоскелетах «Варлор-9». Внутренняя Гвардия. На их плечах – нашивки с каплей крови, стилизованной под разбитый процессор. Их лица скрывали затемненные забрала шлемов. Они вошли не как люди, а как единый механизм подавления.

– Максим Омега-Гамма 9! Вы обвиняетесь в нарушении статей 1, 7 и 12 Акта о синтетическом интеллекте! Оставайтесь на месте!

Мой мир сузился до деталей. Скрежет дробящегося под сапогом с усилением пластика. Это был «Жучок». Он, глупый, верный, выкатился из своего угла, пытаясь загородить путь к мне. Звук его гибели был коротким, сухим, окончательным. Не взрыв, а хруст.

Ко мне приблизился их лидер. На его грудной пластине – три кровавые черты. Он склонился, и в щель забрала я увидел глаза. Карие, без единой искры чего-либо человеческого. Глаза-инструменты.

– Где данные исследования? – голос был механическим, фильтрованным. – Лаборантка Лия Омега-Бета 14 уже даёт показания. Она подтвердила разработку запрещённых эмоциональных протоколов.

Удар. Не в лицо – в солнечное сплетение. Усиление экзоскелета превратило толчок в удар гидравлического пресса. Воздух покинул легкие с тихим стоном, мир поплыл. Боль была огненной, но ее затмило другое. Лия. Они взяли Лию. Эта мысль жгла ярче любой боли, она была кислотой, разъедающей изнутри.