Ярослав Дунаевский – Контейнер #7 (страница 15)
Хомяк задумался, вновь запустив лапку в шерсть на подбородке.
— Есть у меня одна идейка… но тебе она не понравится.
Лин посмотрела на него вопросительно.
— Мне вообще не особо нравится все, что происходит. Выкладывай.
— Ты говорила, что у тебя запись того, что ты делала, но не помнишь этого.
Она опасливо кивнула.
— Ну так вот, знаю я одно место, где нам помогут вспомнить.
— Это ведь не то место, о котором я думаю. А что-то официальное и разрешенное?
— Конечно! Ты же сама обратилась за помощью к самому наиофициальному представителю виртуальности. Разве у него может быть хоть что-то незаконное?!
Хомяк совершенно невинно смотрел на нее своими глазками бусинками, ожидая ответа.
— И другого варианта у нас, конечно же, нет…
— Ну-у-у-у, — протянул Пип, — можем остаться тут и послушать еще проповедей про бренность тела и всемогущество сознания. Хочешь?
Девушка глубоко вздохнула.
— Ладно уж, веди.
— Вот дерьмо, — успел пробормотать Пип.
А из-за спины Лин донесся спокойный, чуть синтетический голос:
— Приятного пребывания в Виртуальности.
Девушка обернулась и увидела в десятке метров от нее Хранителя. Того самого, который чуть не поймал ее у апартаментов Викона.
Он был под два метра ростом. Вытянутый, неестественно прямой, словно стальной штырь, вбитый в пространство улицы.
Ярко-белая одежда резала взгляд чистым пятном на фоне грязного, пестрого цифрового шума. А по ткани медленно скользили строки кода, то ли отдавая дань моде, то ли будучи просто защитными протоколами Хранителя.
Он двигался без спешки, но и без колебаний. Каждое движение выверенное, спокойное, точное. Взгляд был холодным и глубоким, словно бесконечная пустота.
Лин сглотнула.
«Двойной идентификатор, взлом системы защиты, нахождение в заблокированных от доступа администраторов апартаментах и еще какие-то мелочи…» — все это пронеслось в ее голове, почти моментально, — «наказание: пожизненная блокировка доступа в виртуальность…».
Хранитель сделал еще шаг и она сорвалась с места, едва не запутавшись в собственных ногах. Пульс загрохотал в ушах, пробивая цифровую дистанцию между телом и сознанием, заглушая шум улицы, голоса, музыку, весь этот искусственный мир.
Где-то на краю мыслей она ждала вспышку. Хранителю достаточно было бы одного жеста. Легкого, почти небрежного. И сигнал прошил бы пространство, моментально выдернув ее из виртуальности и оставив сознание обожженным, словно после сильного удара током. Она прекрасно понимала, что не убежит, но не собиралась сдаваться. Не потому, что верила, будто сможет скрыться. А потому что единственное, что у нее еще оставалось, это попытаться. Хотя бы на несколько мгновений отсрочить неизбежное.
Время словно замедлилось. Секунды растекались, слипаясь в вязкую, тягучую массу, но её бег всё так же гулко отдавался по главной улице района Гедонистов. Казалось, даже воздух вокруг сопротивляется каждому движению: пружинит, вязнет, цепляется за неё, не давая вырваться из этого места. Повсюду мелькали аватары: смеющиеся без причины, рыдающие навзрыд, кричащие в пустоту, захлёбывающиеся собственными эмоциями.
Лин прорывалась сквозь этот поток, огибая людей, проскакивая между рекламными голограммами и фрагментами чужих удовольствий. Обрывки ощущений липли к ней, тянули назад, пытались замедлить. Каждый шаг отдавался эхом в переулках, а каждый поворот казался мучительно долгим.
Она боялась обернуться. Боялась увидеть Хранителя прямо за спиной. Бесшумного. Неизбежного. Тогда у нее не останется ни времени, ни шанса узнать, что произошло с Виконом, или, быть может, даже попытаться спасти его, если это еще было возможно.
Мысль о том, что брат мог быть мертв, настигла ее внезапно, как вырвавшаяся голограмма, от которой она инстинктивно увернулась.
«Почему именно сейчас?» — Лин стиснула зубы, вытесняя эту мысль прочь, и рванула еще быстрее, словно пытаясь собственной скоростью обогнать мысли.
Она скользнула мимо зеркального фасада, нырнула под пересекающий улицу неоновый шлейф и, задыхаясь, сделала еще несколько поворотов. Но внезапно остановилась.
Все вокруг выглядело неправильно.
Город, казалось, потерял устойчивость. Текстуры зданий медленно осыпались, превращаясь в пыльный свет. Воздух дрожал волнами, словно над раскаленным металлом. А асфальт под ногами пошел трещинами, сквозь которые проступала пустота. Темная и бездонная.
Лин в панике обернулась, проверяя, не гонится ли за ней Хранитель, но позади никого не было. А вместо этого прямо перед ней, в самом центре разваливающейся улицы, внезапно возник силуэт.
Вроде человек, но его тело словно бы не держало форму. Оно дрожало, перетекало, постоянно меняясь. Собиралось во что-то, чтобы через мгновение снова распасться.
Лицо менялось непрерывно. Черты сдвигались, накладывались друг на друга. Будто система не могла решить, что именно должна отображать. Глаза окрашивались разными оттенками: серым, янтарным, черным. И тут же гасли. Губы шевелились, но Лин не могла ничего расслышать. И при этом никак не получалось отделаться от ощущения будто оно говорит сразу десятком голосов, каждый из которых несет собственный обрывок речи.
Существо не двигалось, просто смотрело на нее. Если это вообще можно было назвать взглядом. Над его протянутой рукой висела голограмма, изображение постоянно менялось: осколки комнаты, где пахло горячим металлом и старым деревом; свет в окне, за которым шел дождь; Викон, сидящий за столом и что-то быстро печатающий…
Лин рванулась вперед почти рефлекторно. Будто пытаясь ухватить ускользающее мгновение, пока оно еще существует. И в тот же миг ее настигло ощущение чужого прикосновения.
Холодного. Безымянного.
Оно не касалось тела. Оно прошлось по разуму, скользнуло вдоль мыслей, проверяя границы. Как внезапная головная боль, которая пока что не разошлась в полной мере, а лишь ищет, нащупывает пределы пространства, в котором собирается существовать.
Не понимая, что делать, Лин мысленно обратилась к этой боли:
«Кто ты?»
И тут же она словно открыла дверь потоку. В ее сознание ворвался ответ:
«Я крик, выброшенный на волю,
Я обрывок песни, которую забыли.
Я запах забытых надежд,
Я потерянная мысль…»
Их было так много, и они все одновременно пытались ворваться в чуть приоткрытую дверь и высказаться. Лин чувствовала, будто ее взломали. Она не понимала, что делать, как среди этой какофонии звуков сосредоточиться на собственных мыслях, сделать хоть что-то.
Она зажала уши, но это не помогало. Ответы продолжали литься в нее и звучали одновременно везде. Внутри черепа, в ушах, в голове, в груди, в сердце.
«Я знаю тебя!
Я погиб…
Я растворился…
Я исчез…»
Они рвались вперед, отыскивая в ней те уголки, где они могли бы звучать, пока у них появился шанс.
Лин стиснула кулаки, колотя себя по голове, чувствуя, что теряет сознание.
«Я — след…
Я — ошибка…
Я — дорога…
Я — миг…»
Она зажмурилась от боли, не видя ничего вокруг.
— Хватит! Прекрати! Остановись!
Кажется, она кричала. Громко и истерично. Во все горло. Но это не помогало.
Она замерла, задыхаясь, сжимая кулаки. Шепот вибрировал в ней, как вирус в системной папке. Заполнял, вцеплялся в душу и вырывал из нее куски.
— Не-е-е-е-ет! — закричала она, чувствуя, как ее словно разбирают на обрывки кода. Но внезапно шум исчез. Кулаки разжались. И Лин провалилась во тьму.
6