Ярослав Чичерин – Хроники Менталиста 3 (страница 29)

— У меня есть план на этот случай. Завещание, переводящее контрольный пакет акций в коллективную собственность работников. — Его взгляд стал жестче. — Никонов знает об этом, потому и хочет, чтобы я подписал передачу при жизни. После моей смерти ему будет гораздо сложнее захватить компанию.

Он сложил руки перед собой, морщась от боли в сломанных пальцах.

— Я готов заплатить эту цену, если это даст моим людям шанс. Никонов это понимает, поэтому и прислал тебя. — Он внимательно посмотрел на меня. — Так что, парень, какой у тебя план? Как будешь меня «убеждать»?

В его голосе звучало спокойное любопытство и странное, почти отеческое сочувствие. Словно старик беспокоился о судьбе своего молодого «палача», а не о собственной участи.

Несколько секунд повисла тишина. Мысли роились в голове, слова выстраивались и рассыпались. Ходить вокруг да около не имело смысла.

— Я менталист, — тихо произнес я, решив перейти к делу.

Волков не выглядел удивленным. Дальше последовал медленный кивок, словно старик услышал именно то, что ожидал.

— Потому Никонов и прислал тебя, — произнес он с пониманием. — Остальные методы оказались бесполезны против упрямого старика, так что пришло время тяжелой артиллерии.

— У вас нет шансов отказаться, — сказал я, стараясь звучать уверенно. — Я могу заставить вас подписать эти бумаги одним приказом.

— Тогда почему еще не заставил? — спросил он с искренним любопытством. — Почему мы вообще разговариваем?

Ответа не находилось. Действительно, почему? Из-за слов Кристи, эхом отдававшихся в сознании? Или из-за этого старика, его тихого достоинства, его готовности умереть за свои принципы?

— Ты слишком молод для этой работы, — продолжил Волков, видя мое замешательство. — Твои глаза еще не привыкли к темноте, в которую ты собираешься шагнуть. — Он подался вперед. — Менталист, служащий таким, как Никонов, не редкость. Но обычно они приходят к этому после долгих лет разочарований и компромиссов. А ты… ты еще стоишь на пороге.

— Не читайте мне нотаций, — огрызнулся я. — Мне не нужны ваши советы.

— Конечно, — Волков кивнул. — Но подумай: если ты сделаешь это сейчас, если сломаешь меня, это станет только первым шагом. Дальше будет проще. С каждым разом все проще и проще переступать эту черту. — Он смотрел на меня без осуждения, только с каким-то глубоким пониманием. — И однажды ты проснешься и не узнаешь человека в зеркале.

Его слова попадали точно в цель, словно он видел все мои сомнения и страхи.

— Может, я не хочу быть святым, — сказал я. — Может, я просто хочу выжить.

— Выжить? — Волков поднял бровь. — Или жить? Это разные вещи, парень. Очень разные.

Я почувствовал, как внутри поднимается раздражение. Кто он такой, чтобы судить меня? Чтобы указывать, как мне жить?

— Давайте покончим с этим, — я придвинул к нему документы и ручку. — Подписывайте.

Волков долго смотрел на бумаги, потом медленно взял ручку искалеченными пальцами. Я почувствовал укол победы — неужели я убедил его без применения дара? Но вместо того, чтобы поставить подпись, он внезапно крепко сжал ручку и с неожиданной для его возраста силой направил ее острие себе в шею.

Я среагировал чисто инстинктивно, даже не успев осознать, что делаю.

— СТОП! — мысленный приказ, усиленный даром, вырвался сам собой.

Рука Волкова застыла в миллиметре от яремной вены. Его глаза расширились от шока — не от страха смерти, а от понимания, что его тело больше ему не подчиняется.

— Отпусти ручку, — скомандовал я.

Его пальцы разжались, словно управляемые невидимыми нитями, и ручка со стуком упала на стол.

— Так вот каково это, — прошептал он. — Быть марионеткой.

Я медленно ослабил ментальный захват, позволяя ему снова обрести контроль над своим телом. Старик обмяк в кресле, его плечи поникли, словно из них вынули стержень. Ручка лежала на столе между нами — обычная шариковая ручка, которая только что едва не стала орудием самоубийства.

— Зачем? — слова застревали в горле. — Зачем вы это сделали?

Волков поднял на меня взгляд, в котором застыла такая глубокая, всепоглощающая усталость, что мне стало не по себе. Он медленно выпрямился, и я увидел, как изменилось его лицо — маска спокойствия треснула, обнажив настоящего человека под ней.

— Потому что смерть — это последнее, что я мог выбрать сам, — его голос дрогнул. — А теперь ты отнял у меня даже это.

В его глазах блеснули слезы — первая настоящая слабость, которую он позволил себе показать. Одна слеза скатилась по щеке, оставляя дорожку на грязной коже. Он не стал ее вытирать.

— Дай мне закончить то, что я начал, — попросил он с неожиданной мягкостью. В его тоне не было мольбы, только тихая, убедительная просьба. — Пожалуйста. Никто не узнает. Скажешь, что не успел среагировать. Что старик оказался проворнее, чем казалось.

Я молча покачал головой, не доверяя собственному голосу.

— Мальчик, — он подался вперед, сломанные пальцы дрогнули, но Волков, похоже, не замечал боли. — Это будет милосердием. Не для меня — для тех двух тысяч человек, которые потеряют всё, если я подпишу эти бумаги.

Он глубоко вздохнул, и я услышал, как что-то хрустнуло у него внутри — сломанное ребро, возможно.

— Ты же вырос в нищете, я вижу это по твоим глазам, — продолжил он. — Ты знаешь, что происходит, когда целые семьи остаются без работы в таком городе, как этот. Знаешь, что делает голод с людьми.

Старик был прав. Эту картину я знал слишком хорошо — она преследовала меня с детства, когда сам прятался по углам в поисках пищи. Истощенные дети с раздутыми от голода животами, бродящие по улицам как призраки. Взрослые, потерявшие человеческий облик, дерущиеся насмерть за черствую корку хлеба или гнилые объедки с помоек. Семьи, распадающиеся на глазах, когда отчаяние превращает родителей в животных, готовых на всё ради выживания.

— Должен быть другой выход, — слова прозвучали жалко, беспомощно.

— Для таких, как Никонов, других выходов не существует, — покачал головой Волков. — Либо ты подчиняешься, либо тебя уничтожают. — Его голос затвердел. — Я выбрал второе. Дай мне довести мой выбор до конца.

Старик протянул руку, и на мгновение я подумал, что он снова попытается схватить ручку. Но его ладонь просто зависла в воздухе между нами — немой, отчаянный жест мольбы.

Я смотрел на него — избитого, измученного, но несломленного — и чувствовал, как внутри что-то переворачивается. В этом старике было то, что, возможно, когда-то было и во мне. Стержень. Принципы. Готовность идти до конца.

Мой взгляд упал на ручку, и я почувствовал, как время застыло. Никонов ждал результата. Кристи ждала моего возвращения, не подозревая, что я делаю. А этот старик ждал смерти как избавления.

Медленно, словно во сне, я взял ручку и положил ее перед Волковым.

Его глаза расширились, отражая целую бурю эмоций — глубокое понимание, граничащее с изумлением, недоверие, медленно уступающее место осознанию, и странная, почти болезненная благодарность.

— Спасибо, — прошептал он, и в этом слове было больше искренности, чем во всем, что я слышал за последние годы.

Его рука медленно потянулась к ручке, дрожащие пальцы застыли в миллиметре от пластика. Я затаил дыхание. Секунда растянулась в вечность. Старик поднял на меня последний взгляд — в нем читалась странная смесь благодарности и прощания.

И вдруг…

Глава 14

Цена подписи

И вдруг дверь с оглушительным грохотом распахнулась, словно её вышибли тараном. Металлическая ручка отлетела в сторону, ударившись о стену с мерзким звоном, а в дверном проёме возникла фигура, от одного вида которой у меня внутри всё похолодело.

Я моргнул, не доверяя своим глазам. Время застыло. В голове промелькнула идиотская мысль, что это галлюцинация, вызванная стрессом и недосыпом. Потому что этот человек не мог здесь быть.

Бритый наголо крепкий мужчина стоял в дверях, опираясь на левую ногу — правая была чуть согнута, выдавая хромоту. Он заметно прибавил в весе с нашей последней встречи, но я узнал бы это лицо даже в кромешной тьме. Эти холодные, просчитывающие глаза. Эту линию челюсти. Эти неестественно острые зубы, похожие на акульи, которые обнажались в улыбке, каждый раз вызывая желание проверить, цел ли собственный кадык.

Шакал.

Тот самый Шакал, которого я своими глазами видел мёртвым на пристани Каменного порта два месяца назад.

Горло перехватило так, что я едва мог дышать. Перед внутренним взором с болезненной чёткостью возникла та сцена: имперские агенты, загнавшие нас в угол на пристани; Шакал, делающий шаг назад, выставив руки перед собой, пытающийся убедить Серых, что он просто оказался рядом, что не имеет с нами ничего общего. Затем выстрелы — не один, не два, а целая очередь. Его тело, дёрнувшееся, как марионетка с обрезанными нитями. Долгое мгновение он ещё стоял, а потом начал медленно, словно нехотя, заваливаться назад. Последний взгляд в нашу сторону, перевал через перила, и чёрная, маслянистая вода, сомкнувшаяся над ним, оставив лишь круги и пятна крови, растворяющиеся в темноте.

А сейчас он стоял здесь, в дверях грязного склада, живой и вполне материальный. Его пронзительные глаза перескакивали с Волкова, замершего с ручкой у шеи, на меня и обратно. В них не было ни тени узнавания, только холодная оценка ситуации. Волков с ручкой. Рядом я. Он явно сложил два и два.