Януш Вишневский – Прости… (страница 21)
Он, естественно, не знал всех грехов девушки-очкарика, кроме того, что она наверняка лелеяла сладострастные мысли и практиковала более или менее сладострастный досупружеский секс. Морячок же как пить дать горел вожделением и занимался онанизмом, отсутствие которых в его возрасте и положении (в тюрьме) можно считать отклонением от нормы, а то и вовсе извращением. Кроме того, а это тоже, по мнению католического Костела, является грехом, он занимался сексом до свадьбы по крайней мере раз – ведь не голубь же прилетел к девочке-очкарику и та забеременела. К тому же он основательно и бесповоротно изувечил своего брата, лишив его глаза. Но даже и это было бы ему прощено, если бы он получил отпущение грехов. Впрочем, сама идея, что живущий в воздержании монах может поучать людей, как им вести сексуальную жизнь, очень сомнительна.
Сам Винсент, правда, никогда на исповеди не был, но чисто гипотетически, если бы оказался в исповедальне и признался бы: «Очень я нагрешил, убил двоих – мужчину, которого считал своим другом, но который меня обесчестил, убил отца у дочки, сына у матери и убил без намерения убить, но все-таки убил свою венчанную в костеле жену, которую любил больше жизни», – он все равно получил бы отпущение грехов. Скорее всего, ксёндз был бы потрясен услышанным на исповеди, встревожен, быть может, даже в первый момент не поверил бы, но в конце концов – видимо, после долгого разговора, ведь не часто приходится исповедовать убийц, к тому же причастных к двойному убийству, – дал бы ему отпущение грехов. Потому что в этом и состоит его предписанная догматами католической веры обязанность. Да, кстати, безумно любопытно: какое покаяние наложил бы на него священник в конце исповеди за двукратное нарушение шестой заповеди? Но если бы – и это тоже гипотетически – ему пришлось бы прийти на исповедь и он с глубочайшим чувством вины и отчаяния сказал бы: «Моя перед алтарем и Богом венчанная жена несколько лет подряд мне изменяла, нарушая клятву супружеской верности, я чувствовал себя униженным, уничтоженным, попраны моя честь и достоинство, так что после долгих терзаний и мук, не имея выбора, я развелся с ней, чтобы постараться построить свою жизнь, которая у меня всего одна, с другой женщиной», то отпущения грехов не получил бы. Скорее всего, он услышал бы от уже порядком уставшего от вошедших в моду разводов заученную наизусть короткую, категоричную, полную назиданий проповедь о том, что он «поступил неосмотрительно, поспешно, восстал против веры, и что в глазах Господа и Костела они продолжают оставаться мужем и женой, в горе и в радости, и что он должен простить ее, бороться за нее не покладая рук, денно и нощно за нее молиться, дабы снизошла на нее снова благодать веры и вернулась раба Божия имярек в лоно Господне, и сошла с помощью Божией с пути неправедного, грешного, и вступила на путь праведный, а он никогда не должен терять надежды, и да поможет им Бог Отец, Бог Сын, Бог Дух Святой. Аминь». Если бы (и это уже менее гипотетично, потому что это правдоподобно и реально – в отличие от сюрреалистической картины его коленопреклонения в какой-то исповедальне в каком-то костеле) он по собственной воле лишил бы себя жизни, не смирясь, например, с тем, чтобы месяцами и годами умирать в болях от рака, и если бы его сын, дочь, мать или – допустим – жена захотели похоронить его как католика со всем подобающим этому обряду театром, то не смогли бы сделать это. Опережая уже на земле приговор Суда Божия, Страшного Суда, Церковь не дала бы отпущения грехов ни тут, ни там, потому что самоубийц на небо не пускают, в чистилище тоже, потому что туда попадают души пусть и не до конца чистые, но тех, кто умирает в благодати. А как, черт бы ее побрал, может очиститься душа самоубийцы?! То есть если тот, кто убил двух человек, пойдет на исповедь и получит полагающееся ему отпущение грехов и если после завершения исповеди будет жить в согласии с десятью заповедями, то попадет в рай, а человек, который никого, кроме себя, не убил, который с первой до последней минуты жизни руководствовался десятью заповедями, как моряк компасом, попадет в ад… И когда эти мысли пришли к нему в голову ночью в тюрьме, он иронически улыбнулся: а что, у него теоретически очень даже неплохие шансы попасть на небо…
Из задумчивости его вывело нетерпеливое похлопывание по спине.
– Вы в булочную ходите книжки, что ли, читать или хлеб покупать? Здесь вам не библиотека. Продвигайтесь вперед. И очередь свою не теряйте, а то булки стынут… – услышал он нетерпеливый мужской голос.
Когда он протискивался с елкой в квартиру, то почувствовал запах борща. Улыбающийся Джуниор с лицом, вымазанным шоколадом, сидевший довольный собой на расстеленном посреди кухни толстом плюшевом пледе, бросил мимолетный взгляд на елку и спокойно продолжил выковыривать маленькой ручонкой нутеллу со дна банки. Агнешка не заметила его прихода: говорила по телефону и что-то размешивала ложкой в кастрюльке, стоявшей на плите.
– Ну и сколько добавлять уксуса? Ты ведь знаешь Винсента, он любит борщ с кислинкой. Лимон? Да ладно, при чем тут здоровье? Нет, лимон – это совершенно другая кислота. Мам, неужели ты думаешь, что я не знаю, что он любит, а что нет? Должен быть уксус. У меня есть польский, самый дешевый. Такой, в стеклянной бутылке. Еще со времен социализма. Жуткая кислятина, но Вин его обожает. Сколько бы ты добавила? Две ложки? Ну тогда я добавлю три.
Тут она повернулась и прокричала в трубку:
– Боже ж ты мой, мамочка! Вин вернулся, да с какой елкой! Слушай, перезвоню попозже. Да, настоящая! А какой ей еще быть? Ты думаешь, у нас в лесу искусственные елки растут?! Пока. Да, есть у нас гирлянда, я тебе сегодня уже говорила. Нет. Не проверяла. У меня есть запасные лампочки. И облатка тоже есть. Нет, не знаю, освященная или нет. В «Реале» не крестят и не освящают. Всё, пока. Какие вареники? Ну естественно. Не знаю, прыскали капусту или нет, на квашеной не видно. Обычная, из продовольственного. Нет, маковый пирог не пекла, купила. Никого не отравлю. Ну что ты несешь, чушь какая-то! Да. Белая скатерть. Вышитая, от бабушки. Нет, не дырявая. Вин не любит селедку. И в сметане тоже не любит. Двенадцать блюд?! Ну разве что поставлю на стол баночки с детским питанием Джуниора. Что ты? Да, обязательно. Сделаю ему что-нибудь французское… Нет, не то, что ты думаешь, я не столь вульгарна. Что ты говоришь? Да, запечем карпа. Нет, Джуниору не дам, и костями он не подавится. Всё, хватит выдумывать! Пока! Нет, на исповеди я не была. Ну не была, и всё. Если ты нагрешила, то сама сходи, а за мной нет никаких грехов. На рождественскую службу? Не знаю. Подожди секунду… Вин, мы идем на рождественскую службу?
– Естественно, идем. Как это – Рождество без рождественской службы? Пойдем в часовню при монастыре камальдулов.
– Ты слышала? Вин, оказывается, религиознее меня. Да, мама, будем на службе! У камальдулов. – Говорила она всё более нетерпеливым голосом, прижимая трубку к губам. – Джуниор? А куда ему еще? Джуниор пойдет с нами. Почему это к камальдулам его не пустят?! Ты что такое говоришь?! Джуниор – мальчик, напомню тебе, мама. У тебя внук, а не внучка. Пока что. Женщин и девочек монахи не впускают, это правда, но двенадцать раз в год делают исключение и впускают всех. Рождество как раз такой день. Я абсолютно уверена!!! Всё, пока. Я говорила тебе, мама, что позвоню потом. Сейчас времени нет. Мне еще вареники готовить. – Закончила разговор, положила трубку рядом с засыпанной мукой столешницей и подбежала к нему. – Ты ведь знаешь, как с мамой разговаривать. Всё ей надо знать. Она всегда такая была. – Встала на цыпочки и поцеловала его в щечку. – Как же тебя долго не было, Вин. Уж и не знала, что делать. А елочка – супер.
Схватила ее за макушку и поволокла в гостиную. На низком шестиугольном массивном табурете лежала привязанная к сиденью тяжелая чугунная крестовина. Из-за Джуниора, который сейчас проходил очень опасный этап трогания, хватания, таскания, толкания, роняния, раскурочивания, разбивания всего, что находилось сперва в зоне доступности его взгляда, потом – в зоне доступности его ручонок, решили, что в этом году поставят елку на чем-нибудь посолиднее, в меру для него недоступном. Крестовину – «настоящую, довоенную, а не из хлипкого пластика, как сейчас делают», – добытую из недр подвала, подарила им старуха Бжезицкая, а тяжелый, проеденный древоточцем дубовый табурет – настоящий инженерный шедевр – на четырех деревянных ножках, со свинцом, залитым в сиденье, они купили еще осенью буквально за гроши на ярмарке старья во время экскурсии в Казимеж на Висле. Табурет с елкой на нем – это была идея Агнешки – они отделят от остальной комнаты узкой занавеской типа пляжной. Приколят на нее несколько праздничных блесток. Джуниор встанет перед ними, может, какую и сомнет, может, оторвет, может, даже оближет, зато они смогут относительно спокойно отметить сочельник.
– Мы ведь уже сейчас можем выпить вина, можем? Перед завтраком? Ты ведь это лучше меня знаешь, мой католик-теоретик. Это ведь сегодня не грех, верно? – спросила она, прижимаясь к нему, когда он вернулся в кухню.