Януш Вишневский – Одиночество в сети. Возвращение к началу (страница 79)

Всю неделю звучали в ее голове слова Игнация: «Предупреждаю тебя, Надя, все это зря». А потом и другие его слова, о ее отце: «Он бы так не смог». Она тоже не сможет, не сможет сдержаться. Не хочет, чтобы кто-нибудь когда-нибудь – а ведь бывает и такое – рассказал ему про то, о чем она знает теперь. Она сама ему расскажет. Ведь он знает, что она любит его, что он для нее самый важный. Спокойно все это скажет ему, не давая оценок. Разве что будет не на стороне его матери, и попросит, чтобы он их познакомил. Как можно скорее.

Решение о поездке в Познань она приняла в четверг утром, не хотела откладывать разговор до своего возвращения в ноябре. Слишком крепко эта тема засела в ее голове. Если бы она могла, полетела бы к нему уже после разговора с дядей. Но выдержала до четверга. Вечером Карина дала ей согласие.

Она летела в Польшу и смотрела в иллюминатор самолета. Облака образовывали причудливые комки. Однажды она спросила отца, что он чувствует во время прыжка с парашютом, когда летит через клубы снега и водяного пара. Он ответил, что ничего особенного, разве что немного потрясывает. Ощущение, будто летишь сквозь густой словно молоко туман, а на щеках чувствуешь капли, как во время сильного ливня. А потом взору открывается земля, ветер высушивает глаза, и тогда остается лишь ждать рывка строп.

Услышав объявление из динамиков, что самолет идет на посадку, она допила вино, сложила столик. Самолет покинул зону облаков, и в иллюминаторе показалась земля… Она почувствовала рывок…

@23

ОН: В воскресенье утром он оказался в супермаркете. А надо сказать, что воскресенье в Познани это вам не суббота, когда он обычно выходит на закупки. Все знают, что сегодня не только торговля, но и вся городская жизнь начнется лишь после церковной службы. Появляться в общественных местах до окончания мессы в этом городе было не принято, но всегда находились люди, пренебрегавшие такими условностями, и Якуб был одним из них.

Зигуся он встретил на площадке перед входом. Тот сидел на скамейке, кормил голубей и слушал музыку. Завидев Якуба, Зигусь привстал, подал руку, не вынимая, однако, наушники из ушей. Уже в самом магазине он встретил перед винным отделом Полосатого, маявшегося обычным утренним страданием и вертевшего в руках пустую пивную бутылку. Поздоровались, как старые друзья. В магазине купил две бутылки пива и кулек коровок. Он знал, что Полосатый любит закусывать пиво коровками.

– А портер, извините, не вам, портер – это для пана Искры, – сказал он, подавая Полосатому бутылки и пакет с конфетами.

– Пан Искра в воскресенье будет здесь только к вечеру. Я передам ему бутылку, охлажденную. Мариола поставит пиво в холодильник. У меня с ней договор насчет охлаждения. А я все в лучшем виде доложу ему, что уважаемый пан побеспокоился о его снабжении. А вчера уважаемого пана у нас тут не было…

Действительно, вчера Якуба здесь не было: проспал до полудня и решил не ходить в супермаркет. А сегодня он просто обязан был сделать это, потому что устраивал званый завтрак для Марики и Витольда. Ну да, не обед, ни ужин, а завтрак – ребята куда-то собирались днем. Купил яйца, редиску, творог, кефир, сосиски, ветчину. Никогда не думал, что миру нужно столько сортов сосисок. Он хотел, чтобы завтрак был роскошным. В благодарность Марике, которая мучилась с ним над французским, и Витольду, помогавшему приводить в порядок подвал в доме номер восемь.

Он встретил их перед домом, усадил на кухне. Сначала подал кофе, а потом хлопья с кефиром. Витольд посмотрел на тарелку и сказал:

– А ты помнишь, Мари, обращенный ко мне призывный клич того татарского бифштекса, который ты приготовила в прошлый раз? Он смотрел на меня своим желтым глазом и призывал поскорее взять его в рот? Помнишь?

– Вит, все будет, и татарский бифштекс тоже будет… только на десерт. Не беспокойся, – сказал он, кроша редиску в творог.

– Якуб, не слушай его, пожалуйста! Он всегда так по утрам. Фарша ему, видишь ли, захотелось. А вчера клялся, что переходит на вегетарианство, – сказала Марика.

– В Польше вегетарианство не подразумевает яиц, фарша, жареного карпа в Сочельник и кожаной обуви на конфирмацию. Потому что у нас в Польше веганство, как и все, что связано с убеждениями, пропитано оппортунизмом…

Потом Марика учила его французскому на чердаке, а Витольд вынес шезлонг в сад и два часа без перерыва слушал рэп Тако Хемингуэя. Впрочем, не только он, потому что Витольд пустил его через динамик, сопряженный с мобильником. Через час Марика спустилась, чтобы сделать ему замечание. Якуб слышал, как она отчитывает Вита, призывая его надеть наушники. Не все соседи обязаны любить тексты Тако, считала она. Витольд спокойно ответил:

– Мари, Хемингуэй для того и появился на свет, чтобы встать поперек мейнстрима.

– А что это ты, Виткаций, так акцентируешь Хемингуэя? – удивилась она.

– Потому что у меня есть время, и я хочу понять, действительно ли Тако является голосом поколения, которому якобы нечего сказать. Пока что он треплется о том, как тяжело жить на вершине общества, и одновременно косит при этом деньжищ немерено. Так что я, может быть, еще изменю мнение о нем.

– А ты не мог бы с наушниками на ушах менять свое мнение о нем? А уж как мы с Якубом и со всем окружающим мейнстримом будем тебе благодарны.

Марика и Витольд оставались у него до часу дня. Потом они поехали на вокзал встретить родителей Марики, и именно это объясняло непривычно официозный вид Витольда, а вовсе не званый завтрак, как поначалу подумал Якуб: Вит был выбрит, в костюме и приличных туфлях вместо рваных кроссовок без шнурков.

Якуб вернулся на чердак к компьютеру. После выступления на презентации TED декан написал ему письмо и, что было удивительно, обратился лично, а не через секретаршу. Попросил написать реферат на симпозиум студенческих научных кружков. Хотел отправить Якуба в Рейкьявик, но так, чтобы он ехал с «настоящим научным докладом, а не конспектом на двенадцать минут». Характеристика его работы как «конспекта на двенадцать минут» неприятно резанула Якуба: неужели уважаемый декан не знает, что разработать, с позволения сказать, «конспект на двенадцать минут» намного сложнее и что задача эта несравнимо более трудоемкая, чем подготовка лекции на академический час? Первой его реакцией было отказаться, но потом он подумал, что все-таки подготовит такую в полном смысле «научную лекцию». Да и Исландию ему всегда хотелось посмотреть.

Часа в четыре вечера он спустился в погреб и взял рассаду вереска. Сам сходил в магазин, сам выбрал. Подумал, что тридцати штук саженцев хватит, чтобы устроить вересковые заросли в масштабах садика.

Надя считает, что единственная причина, по которой осень имеет высшее оправдание, это вереск. Так и сказала ему однажды. Прошлогодние посадки вереска погибли. Они были в углублении у куста черной смородины. Когда шел дождь, там собиралась вода. Сгнили корни и посадки погибли, превратившись в бурое месиво.

На этот раз он выбрал другое место, рядом с можжевельником. Там на холме, где даже во время ливней дожди не подтопят рассаду. Лопаткой срезал верхний слой почвы с травой, выкопал небольшие лунки и рассадил кустики. Подобрал так, чтобы были разные цвета. От типично вересковых и интенсивно фиолетовых до светло-розовых. Когда все кусты были в своих лунках, встал и полюбовался работой… Это только так кажется, что все просто и быстро можно сделать. А сколько беготни туда-сюда. Ах, еще нужно как следует присыпать черенки. Придется сходить за землей, лежавшей в мешках на террасе. Сходил. Вернулся с землей.

На траве у клумбы сидела Надя…

@24

Он подсел к ней, отложил лопатку, снял резиновые перчатки, несколько секунд смотрел на нее, а потом прикоснулся к ее лицу и провел по нему пальцами. Она улыбнулась, склонила голову, сжала его руку и один за другим перецеловала все пальцы.

– Я стучала в дверь, но никто не открывал. Я подумала, что ты в саду, – прошептала она.

– Ну да, в саду. Вересковые заросли делаю. Земли мне не хватило присыпать лунки. Больше всего я посадил фиолетовых, твои любимые. Но и светлые тоже есть.

– Знаю, видела. Я здесь уже давно…

Они взялись за руки и прошлись по саду. Она трогала кусты, нюхала цветы, срывала ромашки. Когда они сели друг напротив друга на террасе, он спросил:

– Какими судьбами? Все в порядке в Мюнхене? Ты опять поедешь туда?

Она рассказала ему, как там в Мюнхене, о работе, о людях, о камнях, которые она реставрировала, об эхе под сводами пустого здания Президиума, которое разносит его имя, о том, что по субботам ей не хватает булочек из пекарни в супермаркете.

– Конечно, вернусь. Вечером во вторник. У меня там столько дел. Но до вторника… куча времени, целая вечность.

– А сейчас пойдем в ванную и ты помоешь мне голову, – попросила она.

Из ванной они прямиком направились в постель и пробыли в ней до самого вечера. Вечером спустились в тратторию. Тут же прибежал сам Симонидес. Расспрашивал о Мюнхене. Каким-то странным образом эта информация стала ему известна. Видно, действительно, «на районе» тайн не бывает.

Ели оливки, пили вино, радовались новой встрече с баклажанами, запеченными в помидорах.

Вернулись домой поздно вечером, но Наде непременно хотелось прокатиться на его новом велосипеде. Он нашел ключ, опустил седло, посадил ее на раму, и они поехали в парк к иве над прудом.