Януш Вишневский – Одиночество в сети. Возвращение к началу (страница 33)

Изначально он смотрел в выбранную точку над головами слушателей. Так ему посоветовал Витольд. Только потом, когда зрение привыкло к свету софитов, он начал замечать лица сидящих в аудитории. В самом центре первого ряда увидел Марику, положившую голову на плечо Витольда, сжимавшего в руке секундомер. Во втором ряду с краю сидел отец. У него на носу были, как ни странно, роговые очки. Отец не любил признаваться в своих недостатках и слабостях, в том числе и в слабом зрении. Он был в темно-синем костюме, белой рубашке и голубом галстуке. Нарядился, как на ежегодное собрание совета директоров.

На небольшом отдалении от него сидела Надя. Его отец и Надя так близко! Абсолютно этого не ожидал. Ее волосы были собраны в пучок, на ней был серый костюм и шелковый оливковый шарф вокруг шеи. Она сидела, опустив голову, и не глядела на сцену. Всегда так делала, когда к чему-то внимательно прислушивалась. Вот и в филармонии тоже часто сидела с опущенной головой. И очень часто с закрытыми глазами.

В следующих рядах он узнал кое-кого со своего курса. Сзади за ними заметил копну седых волос декана их факультета, которого все называли Алгоритмом. Его трудно было не заметить. Если бы не его очки в тонкой проволочной оправе, он был бы похож на поседевшего Джимми Хендрикса – такие же мясистые губы. Якуб любил его, восхищался, был на всех его лекциях, в том числе и на лекциях для старших курсов. Алгоритм – ходячая легенда не только факультета, но и всего университета. Докторскую степень он защитил в MIT, пять лет работал компьютерщиком в знаменитой Celera Genomics, частной американской корпорации, в которой впервые декодировали геном человека, дружил с Сергеем Брином, соучредителем Google. Он также был членом одной из дискуссионных команд W3C – всемирной организации, которая занимается созданием стандартов написания и передачи интернет-страниц, а это означало, что их декан имел влияние на то, как представлено содержание на миллиардах интернет-страниц по всему миру! При всем при том производил впечатление внешне скромного, немного застенчивого, а в быту был типичным неприспособленным к жизни «сумасшедшим ученым», постоянно забывавшим, где он припарковал свой «фольксваген-жук».

Якуб не думал, что декан придет на презентацию, ведь он не сообщал о ней ни на своей странице, ни в Фейсбуке, ни в Твиттере. Он сам ответил на приглашение TED, вуз не имел с этим ничего общего, да и как он мог иметь, ведь был самый разгар летних каникул, но тем не менее Алгоритм появился. Якуба так и распирало от гордости.

Когда он закончил, раздался еще один гонг, и на экране появилась информация: 12 минут 04 секунды. Витольд и Марика вскочили с мест, захлопали. Вскоре их поддержали и другие. Когда зал затих, на сцене появилась «доктор Пати» и анонсировала очередную презентацию – на сей раз представителя Эстонии.

Якуб по боковым ступенькам спустился со сцены и подошел к тому месту, где его ждала Надя. Она обняла его, поцеловала и повела за руку в сторону стеклянных дверей, за которыми ему махали руками Марика с Витольдом.

– Я разочарован, приятель. Причем, очень, – сказал Витольд с притворной претензией в голосе. – Ты затянул выступление, как Ватиканский конклав. На целых четыре секунды. Если бы ты пожертвовал объяснением, что такое кванты, было бы в самый раз. Простой народ не обязан все это знать. Ему нужны лишь быстрые компьютеры. Но в целом все было хорошо. А костюмчик, я тащусь, как у менеджера по продажам. Бьюсь об заклад, что чайники уже ломанулись в «Медиа Маркт» за квантовыми ноутбуками. Серьезно, было круто. Хотя что удивляться – моя школа!

Надя стояла рядом и разговаривала с Марикой, а он, окруженный ребятами с курса, рассказывал, как так случилось, что он попал в программу TED. За спиной Витольда мелькнуло улыбающееся лицо отца. Он извинился перед всеми и, потянув за собой Надю, протиснулся к Иоахиму. Когда они оказались рядом с ним, Якуб, указывая на Надю, сказал:

– Привет, пап. Это Надя. Самая важная – вместе с мамой – женщина в моей жизни. Я встретил ее благодаря тебе, за что, собственно, благодарен.

Отец выглядел обескураженным. Поправил галстук, застегнул пиджак и протянул руку зардевшейся от неожиданной встречи Наде.

– Благодаря мне? – В его голосе было слышно недоумение. – Это, скорее, надо у пани спросить, есть ли у нее причина благодарить меня за это, – сказал он, глядя с улыбкой на девушку.

– Есть и даже не одна, и, если у вас есть время, – ответила она, – я с удовольствием перечислю все. В двух словах могу сказать, что я чрезвычайно благодарна вам за чуткого, отзывчивого, нежного, романтичного, справедливого, заботливого и смелого, а ко всему еще и умного парня.

Отец принялся нервно теребить волосы. Он делал так всегда, когда был взволнован или с нетерпением чего-то ждал.

– За это, – сказал он дрожащим голосом – благодарность положена, прежде всего, моей жене.

Надя подошла к нему, встала на цыпочки, обняла за шею и, целуя в щеку, сказала:

– Пожалуйста, поцелуйте от меня маму Якуба.

Якуб видел, что отец оробел.

– Какая-то очень уж короткая эта твоя презентация, сынок. У нас в компании одно только представление выступающего и то больше длится, – сказал он и спросил, есть ли у них на чем добраться до дома, потому что в случае чего с удовольствием отвезет также «пани Надю». Когда он остановил авто у ее дома, сначала вышла Надя, а после того, как зажегся свет на крыльце, сошел и Якуб, обошел машину и остановился со стороны водителя. Отец опустил стекло.

– Спасибо, папа. За все. Поцелуй маму.

Отец вышел из машины.

– Ты рассказывал, сынок, о вещах, которых я не понимаю. Для отца это повод для печали. Но также и для гордости. – Я расскажу маме. А теперь давай, иди к этой своей Наде. Красивая женщина, – сказал он, обняв его на прощание.

Отец сел в машину, но перед отъездом спросил еще:

– Ты действительно встретил ее благодаря мне? Что-то я не припомню, чтобы когда-либо слышал о ком-то по имени Надя.

– Помнишь, как ты отправил меня в монастырь на Мазурах? Там я ее и встретил.

– Конечно, помню! Прости, сынок, ты что же, похитил монашку?

– О том же спрашивала мама, – рассмеялся Якуб. – Что это вы такими святошами вдруг сделались? Не хотите монахиню в семье? – пошутил он. – Прости, что разочарую, но я не похитил ни одной кармелитки. В монастыре работала фирма, которая проводила реставрационные работы. Потому что это памятник, а Надя – специалист по этим делам. Если бы ты меня туда не послал, я бы никогда ее не встретил.

На кухне горели свечи. Надя сидела на табуретке у окна и откупоривала бутылку вина. Поставила два бокала на полу и сказала:

– А теперь садись и рассказывай. Все по порядку. Двенадцать минут – это для меня слишком мало. Начни с квантов. Вит неправ. Они – самое важное. Даже я это поняла, – добавила она, указывая на стул напротив.

Он не следил за временем, сколько он говорил, но уж точно больше часа. В какой-то момент Надя принесла ему бумагу, на которой делала наброски. Когда он закончил, весь стол, кусок подоконника и половина пола были устланы схемами, графиками, формулами в обрамлении его каракулей.

– Наука – это так клево, – сказала Надя, когда он замолчал и начал ходить по кухне, присматриваясь к своему произведению. – Удивительно, как тебе удалось столько впихнуть в такой маленький чемоданчик. Действительно, умение выбрать главное – большое искусство. Да и вообще, этот TED – прекрасная идея. Вы получаете ровно столько, чтобы разбудить аппетит.

Она встала, толкнула Якуба на стул и села ему на колени.

– Все, хватит с квантами. А теперь сними пиджак и займись своей женщиной. Как приятно, – прошептала она ему на ухо, оплетая руками шею, – слушать умного парня и знать, что этот парень, с которым ты сегодня ложишься в постель, – твой. Ты хотя бы знаешь, что во время выступления понижал голос? Иногда до баса. Очень впечатлило. Наверное, не только меня. Девушки в аудитории смотрели на тебя, как на икону.

На кухне стало душно. Они вышли на террасу и уселись в плетеных креслах. Надя сунула подушку под спину, расстегнула рубашку, положила ноги ему на колени и заговорила:

– Твой папа меня растрогал. Вы абсолютно не похожи друг на друга. Разве что немного в жестах. Он тоже щурит глаза, когда смущается. И такой же стеснительный. Может, расскажешь о нем побольше? Только о нем, а не о нем и о маме.

Он посмотрел на нее. Прекрасно понимал, что она имела в виду. На минуту задумался.

– Папа в каком-то смысле всегда остается в ее тени, – спокойно ответил он. – Хотя это не умаляет его важности. Может, он вообще никакой тени не замечает. Я могу себе это представить. Мне, например, в твоей тени очень даже уютно. В любом случае, для меня папа – что с мамой, что без мамы – всегда оставался тем же самым. Ее присутствие или отсутствие мало что значили. Когда мы ездили отдыхать на море, он часами копал со мной ямки, строил замки из песка, каждые десять минут окунался в холодные воды Балтики и заворачивал меня в полотенце, когда я, трясясь от холода, выходил на берег. Мама в это время лежала на шезлонге и читала книгу. Это отец бегал за моим велосипедом, когда пришло время, чтобы я научился ездить. Это он промывал мои разбитые коленки перекисью водорода и мазал йодом. Это он ходил на родительские собрания и в школе, и в гимназии, и в лицее. Это он убеждал тупых учителей, что никого я не хотел обидеть, что я или интроверт или гипервозбудимый, потому что я таким родился, и они должны радоваться, что я работаю с опережением программы… Короче, мы прошли через разные фазы. Было время, когда он хотел вылепить меня по своему образу и подобию. Отцам свойственно видеть в сыновьях обновленный вариант себя. А я в период юношеского бунта не хотел быть его копией. Во-первых, не разделял его взглядов. А во-вторых, я понятия не имел, откуда у него эти взгляды. С дочерьми совершенно по-другому. Дочек любящие папы воспитывают как принцесс. Когда те болеют, отцы предпочли бы болеть вместо них. Честно говоря, именно так вела себя мама в отношении меня. – Он громко рассмеялся. – Но, вернемся к отцу. Фаза отстаивания своих позиций в конце концов прошла. Сначала у него, и только потом у меня. Многое в отношениях между нами было продиктовано эгоизмом. Отец любит меня так же, как и мама, но долгое время он видел только мой идеализированный образ, полагая, что у сопляков нет взглядов, а если и есть, так это упрямство. Вот отец и считал, что моя непокорность – это глупое щенячье упрямство. Он так и не заметил, что я вырос. Сначала я был просто упрямым, но с какого-то момента у меня появились аргументы. Он не слушал их, а даже если слушал, то считал отрыжкой детства, которое вот только что, совсем недавно было: действительно, кого он учил кататься на велосипеде! Он решил, что у пацана в голове что-то не так. А поскольку в любви, особенно родительской, много эгоизма, то он перешел в наступление. Хотел дальше любить своего сына, образ которого придумал себе. Послушного. Он не хотел с ним спорить, что-то обсуждать, не хотел его убеждать и что-либо доказывать ему… Ну а я, – вздохнул он, – я был не лучше. Я хотел, чтобы мой отец оставался таким, каким я его знал раньше. Уступчивым, покладистым, всегда на моей стороне, всегда со мной выступает против… всего. Так началась война между нами, которую мы вели с помощью жестов, слов, упреков, молчания. Больше остальных от этой войны страдала мама. Даже не могу сказать, сколько раз ей приходилось посредничать в переговорах о перемирии. И с каждой из сторон на нее за это сыпались тумаки, потому что оба мы – и отец, и я – относились к ней как к предательнице. Это была очень глупая война. Ведь какие из нас враги. Когда отец уезжал, и я не видел его с завтрака или с ужина, спрашивал маму, как бы невзначай, когда он вернется и что у него. А когда я исчезал больше чем на двое суток, он, в свою очередь, расспрашивал ее обо мне под любым предлогом. Мама мне об этом рассказывала. Конечно, под большим секретом. К счастью, эта война продлилась не слишком долго. Хотя официально на мировую мы так и не пошли. Мы просто оставили свои попытки изменить друг друга. Наверное, все-таки лучше любить так, а?