Януш Вишневский – Одиночество в сети. Возвращение к началу (страница 23)

В лифте они молчали, стараясь не глядеть друг на друга. Когда вошли в квартиру, девушка неуверенно встала на пороге и осмотрелась вокруг. На ее лице проступили неуверенность и беспокойство. Тогда она тихо сказала гостье: «Спокойно, Якуба нет дома», и предложила чай. Марлена села за стол, понурив голову, молчала. Она только успела разлить чай по чашкам, как раздался звук открывающейся двери. Через некоторое время они услышали голос Якуба, который с порога закричал:

– Это я, мам. Я забыл свой спортивный костюм! Надеюсь, ты не бросила его в стиральную машину. Я же просил, чтобы ты…

Он не договорил. Она увидела гримасу боли на его лице, сжатый рот, гнев в прищуренных глазах. Когда она дрожащими руками ставила чашку, раздался глухой грохот. Сумка соскользнула у него с плеча и упала на пол. Он яростно пнул ее. Из незастегнутой сумки вылетела бутылка с водой и покатилась к холодильнику.

Когда он исчез в прихожей, она резко вскочила со стула. Выбежала за ним на лестничную клетку и услышала топот ног на лестнице. Окликнула, а потом бросилась вслед за ним. Обошла весь район. Люди с подозрением оглядывались на нее. Кто-то спросил, нужна ли ей помощь, и только тогда она заметила, что выскочила на улицу в блузке. Совершенно не чувствовала холода.

Вернулась в квартиру, взяла ключи, села в машину и поехала в парк, в котором бегал Якуб. В темноте, она шла от аллейки к аллейке. В парке его не было. Она вернулась домой через три часа, дрожа от холода, с синими от мороза пальцами. Двери были нараспашку, в квартире никого.

В тот вечер она видела Марлену в последний раз. Через несколько недель от матери Кристиана она случайно узнала, что «эта развратница» переехала с родителями в Гданьск, а Кристиан поехал учиться в Лондон и, слава богу, «расстался с этой дрянью». Из этого сумбурного сообщения она поняла, что ни мать Кристиана, ни его отец никогда с девушкой не разговаривали. Оказалось, что никто не слышал версии самой Марлены. Однако, признанная «развратницей», она была обречена на осуждение.

Вот почему она все еще думала, что девушка не сделала ничего плохого, и хотела по крайней мере узнать ее версию событий. Возможно, она совершила ошибку, но не морального порядка, а какую-то, что называется, техническую.

Когда Иоахим узнал об этом, он закатил ей дикий скандал и орал, что она не должна была ни в коем случае приглашать девушку домой, что если уж ей так захотелось, то пошла бы с ней и села на скамейку, как сделала бы каждая здравомыслящая мать. А она тогда подумала, что если бы она была здравомыслящая, то никогда бы не родила сына от этого мужчины. Но потом признала его правоту. Действительно, скамейка, наверное, была бы в этой ситуации лучше. Конечно, если опустить тот факт, что в тот день стоял трескучий мороз, а скамеек из-под снега почти не было видно.

Как ни странно, только Якуб выслушал ее до конца со спокойствием и пониманием, хотя прошло немало времени, прежде чем они смогли поговорить об этом. А в конце сказал:

– Мама, прошу тебя только об одном. Давай больше никогда не будем заводить разговоры о моих девочках, симпатиях или приятельницах.

Так оно и случилось. Больше четырех лет она обходила эти темы как можно дальше. А тут вдруг такая новость.

Надя…

@4

– Ты меня слушаешь или уже уснула? – Она почувствовала нежное прикосновение к руке.

– Конечно, я слушаю тебя, сынок. – Она открыла глаза. – Я всегда тебя слушаю. Просто задумалась. Прости.

Она задавалась вопросом, что будет, если она попросит его принести бутылку виски и лед, и пришла к выводу, что, коль скоро он застукал ее за курением, то и напитки переживет.

– Якуб, могу я попросить тебя об одолжении? – спросила она, глядя ему в глаза.

– Разумеется. – Он обеспокоенно поднял голову.

– В морозильнике, на нижней полке есть лоток со льдом, а на верхней полке – не перепутай, не морозильника, а холодильника – бутылка виски. Можешь принести их сюда? А то ночь что-то очень жаркая.

– Да, умеешь ты напугать человека! – засмеялся он, поцеловал ее в щеку и пошел выполнять просьбу.

Когда он исчез в гостиной, она поднялась и поспешно спрятала стакан с окурком за кучей плитки. Он вернулся с бутылкой, льдом и двумя стаканами. Поставил все на подоконник, бросил по несколько кубиков льда и, наливая, заметил:

– Это благородный виски, в который не нужно добавлять содовую. Умеешь выбирать Гленморанжи, восемнадцатилетний. Всего на три года моложе меня. Восемнадцатого июля ты пьешь восемнадцатилетний виски. А я-то думал, что моя мама любит только вино. Раньше ты, наверное, тоже не разбавляла содовой, – сказал он, садясь перед ней на пол.

Она почувствовала, что краснеет. Закурила.

– Не помню, – сказала она, пытаясь скрыть замешательство. – Я не люблю колу, поэтому, наверное, нет. Откуда ты знаешь, что я пила раньше? – спросила она.

– С таким виски трудно удержаться. Кроме того, бутылка на треть уже пуста.

– Ну да, аргумент серьезный, – засмеялась она. – Если бы ты вернулся пораньше, я бы выпила меньше. Я не слишком разбираюсь в виски. Пью раз в году. Знаю только, что виски должен быть шотландским. А эта бутылка из Шотландии, да и упаковка красивая. Вот я и купила.

Она взглянула на Якуба. Загорелый, с взъерошенными, светящимися волосами, худым небритым лицом, блестящими зелеными глазами. Скорее тощий, чем стройный. Крепкие плечи под тонкой хлопчатобумажной футболкой. Он щурил глаза и морщил лоб так, что над левой бровью появлялась длинная борозда.

Ей был знаком этот взгляд. Она помнила этот прищур. И эту складку над бровью.

– Стало быть, Надя, – сказала она тихо и затянулась сигаретой. – Красивое имя, русское. Надежда. Когда-то были лишь Надежды. Теперь все больше Нади. Красиво звучит. Ласково так, по-девичьи. Она что, русская?

– Самую малость, скорее украинка. Родилась в Гамбурге. Жила там…

– И на каком же языке вы говорите? – полюбопытствовала она.

Он посмотрел на нее, не понимая.

– Как это на каком? По-польски, естественно. Ее родители поляки. Она уже много лет с перерывами живет в Польше. Совсем рядом. Восемь остановок от нас.

– Так вот где ты пропадаешь в выходные. А я-то думала, тебя засосала черная дыра. Восемь остановок от родной матери, которая ждет сына на ужин. Мы же договорились с тобой, Якуб. Так не поступают. Ни с какой женщиной. Даже с той, которую ты знаешь с рождения. Запомни это, сынок, – добавила она серьезным тоном. – Я когда-то знала человека, который готов был угнать трамвай, лишь бы не опоздать. Ты ведь мог позвонить и предупредить, да? Я бы не стояла как дура у плиты и не прятала бы под одеялом кастрюлю с картошкой, чтобы не остыла.

Он заметил, как она украдкой вытирает слезы. Поставил бокал, подошел к ней, встал на колени и крепко ее обнял.

– Ну что ты, мама? Прости. Просто день выдался тяжелый, – прошептал он. – Я совсем забыл про существование телефона. Мне Надя напомнила, только вечером. Но я все равно не успевал на обед. Ты простишь меня?

Он прижался к ней, и она уловила запах духов. Смесь розы, сандалового дерева, мускуса и амбры. Когда-то сама так пахла. Только так. В течение нескольких лет после той ночи в Париже. Наверняка «Фенди». Но это было так давно. Трудно поверить, что этот аромат все еще существует.

– Прекрасный аромат, – тихо сказала она, нежно поглаживая его щеку, прошептала: – Я уже давно простила. А теперь говори. Правду и только правду. Как ты с ней познакомился?

– Через отца, – спокойно ответил он.

– Ее отца?

– У нее нет отца.

– Как это нет? Тогда через какого отца? – спросила она, не понимая.

– Моего отца. И твоего мужа. Иоахима Казимира, сына Бронислава и Марианны.

– Нашего Иоахима? Как это? Где?

– В монастыре.

– Она что, монашка? – испуганно воскликнула она. – И что твой отец делал в монастыре?

– Бизнес. Что он еще может делать? – все так же спокойно продолжал он.

Она отставила бокал, выпрямилась и сказала:

– Куба, ты застукал, как я курю, вычислил выпивку, согласна – два-ноль. Но не думай, что со мной легко проходят такие шуточки. Отец занимается бизнесом в монастыре, а ты похищаешь монашку?

– Мама, успокойся, никто никого не похищает, – прервал он ее, с трудом сдерживая смех. – Все не так. Если позволишь, расскажу тебе по порядку.

– Окей, жду объяснений, – согласилась она и взяла очередную сигарету.

– Но сначала пообещай, что это последняя сигарета. – Он посмотрел ей в глаза. – Не люблю, когда ты куришь.

– А это теперь зависит не от меня, а от твоей истории, сынок, – ответила она с улыбкой.

– Короче, все началось почти год назад, в августе. Помнишь, мы тогда собрались пойти вечером на концерт в филармонию. А утром в тот день позвонил отец. Его фирма заказала работу другой фирме, в которой не оказалось специалиста по информатике. Устанавливали сеть WLAN, и нужно было покопаться в программном обеспечении. Отец хотел, чтобы этим занялся я. Срок сдачи, как это у него бывает, еще вчера. Очень просил, сам, лично, что уже само по себе было необычно. Вот я и поехал. Ты должна помнить, потому что меня не было целую неделю. – Он умолк на мгновение.

– Еще бы не помнить! – воскликнула она. – Позвонил мне и сказал, что хочет пойти на концерт вместо тебя. Я подумала, что это очень странно, ведь последний раз он был со мной на концерте, когда тебе было два годика. Давненько, – добавила она. – Помню, я тогда обрадовалась, чудом достала третий билет. Я не хотела, чтобы он шел вместо тебя. Я хотела, чтобы мы пошли все вместе. Вот было бы историческое событие. Первый совместный выход в филармонию. Вся семья вместе. Мы могли бы сфотографироваться и вставить в альбом, – пошутила она. – Когда я вернулась домой, тебя не было, а дозвониться до тебя я не смогла. Впрочем, до него тоже. Его телефон был выключен. Он позвонил за час до концерта, чтобы сообщить мне, что тебе пришлось срочно уехать на Мазуры в связи с каким-то важным проектом, а он не успевает на концерт, потому что у него какая-то важная встреча. И все жаловался, мол, проклятая бедность, вынужден работать в пятницу, и что это все для семьи. В результате мне самой совершенно расхотелось идти. Села в машину, поехала к тете Ане, с которой мы заливали тоску каким-то ликером, под грустный сериал по каналу HBO.