Янка Лось – Невеста из Холмов (страница 53)

– Мазь от ожогов железом, – чуть удивился Гьетал. – Я же при тебе просил детей сварить ее. Иначе я буду лечиться дольше, чем стоило бы.

– Этим пахло у Горта тем утром, когда все случилось, – вспомнила Эшлин. – А потом, под холмом, он смог взять в руку железо.

– Так делают ши, скрывающиеся среди людей, – кивнул Гьетал. – Щедро намажь руки – и бери хоть подкову, хоть нож за лезвие.

– От кого-то еще так пахло, – задумалась вслух Эпона. – Нет… не помню.

Эшлин почувствовала себя еще большей дурой, чем до того. Она же могла понять тогда. И даже сварить мазь себе. И даже…

– Дитя, – мягко сказал Гьетал. – Вершащий зло оказывается на шаг впереди. Это закон жизни. Как ни жаль.

– И что? Он всегда будет впереди? – возмущенно спросила Эпона.

Гьетал покачал головой:

– Шаг за вами. Это ваш мир. Вы на его страже, дети.

Стук в дверь был коротким и повелительным, хотя шагов никто не слышал. И такой же повелительный голос произнес:

– Открывайте. Я знаю, что вы здесь, и держать меня на пороге – дурная примета.

Кхира кинулась открывать прежде, чем ее успели изловить. В комнату торжественно прошествовала матушка Джи в своих тяжелых юбках и ярком платке, лихо сдвинутом назад. Взглянула на Кхиру, и та сбросила на пол пару подушек. Матушка Джи уселась, скрестив ноги, вытащила из-за пояса трубку и неторопливо принялась набивать ее, оглядывая замолчавшую компанию.

Гьетал первым поднялся и вежливо склонил голову. Матушка Джи ответила довольным кивком и продолжала набивать трубку. Вскочили, приветствуя, и остальные.

– С уважением к хозяевам, – поздоровалась старая пэйви без большого, правда, уважения в голосе. – Сядьте. Почтили старуху, и довольно. Дела ваши знаю – девочка ваша, – она указала на Кхиру, – сказала нашей Монгвин, Монгвин – нашей Нелли, та уже мне.

Черные глаза прямо смотрели на Эшлин.

– Натворили вы, молодые. Ты чужачка, стало быть? Из детей холма? Верно болтают?

– Да, – ответила Эшлин, – но я не…

Жест пэйви заставил ее замолчать. Было в старухе что-то от филида – те умели прервать даже вой ветра.

– Скажи главное. Жизнь отнимала?

Эшлин замотала головой.

– Вот и ладно. Остальное по пути. Теперь ты, чужак, – взгляд матушки Джи остановился на Гьетале. – Уважение знаешь, вижу, и сам уважаем. Жизнь отнимал? Человеческую?

– Нет, матушка, – ответил Гьетал спокойно. – Только таких же, как я. И рожденных камнем. Тех и тех – в бою.

Эшлин вздрогнула от «таких же, как я». Старуха кивнула.

– Убивший человека нечист. Убивший вне боя дважды нечист. Мой народ дал зарок укрывать бегущих от правосудия, кроме убийц и совершивших дурное с детьми. Вардо моего внука стоит у ворот. Собирайтесь.

Снова оглядела всех, взяла пальцами уголек с жаровни, разожгла трубку и закурила. Рассмеялась:

– Что смотрите? Тайны развели. Стенку порушили. Чуть сами не убились. Нет чтоб сразу к умной-то бабке прийти…

Бетлемский день начинался до рассвета. От звона колоколов дрожала каменная стена, и эта дрожь пробирала замерзшего под тонким одеялом Брендона до костей. Он вздохнул и подумал, что лучше бы солнце не всходило. Интересно, какая часть этого оцепенения – его усталость, а какая – ядовитое действие белого кварца. Но не время было ставить эксперименты. Лишь на третью ночь Брендон окончательно поверил, что сосед не собирается его убивать, так что смог поспать около пяти часов. Ему снился зал для совещаний, куда входит брат Игнациус и с ректорской кафедры нудно тянет «все, не сдавшие экзамен, будут отправлены на кварцевые рудники».

На завтрак давали овсянку, серую и слипшуюся, как раствор для крепления камней. Она прилипала к мискам, ложкам, зубам и, кажется, даже горлу изнутри. Брендон долго запивал это варево водой, но ощущение кома в горле так и не прошло. По расчетам Гая Невилла, ему надо было выдержать несколько дней. Столько, сколько потребуется, чтобы похитить нож и хорошо изучить работу канатной дороги. Чтобы нырнуть в мешок с рыбными отходами, надо знать, где их вяжут и как отправляют на материк. Мысль о том, что инквизиция и эта двуличная тварь в ректорской мантии могут сделать с Эшлин, приводила в такую ярость, что она пробивалась к сознанию даже сквозь кварц. Брендон был обязан выжить и вернуться.

После завтрака два брата отвели Брендона в единственную светлую комнату во всей лечебнице. Здесь оказались и большие окна, и полный набор светильников, включая большие кованые рядом с каждым столом переписчика. Жесткая скамья и деревянный наклонный стол – вот и все богатство. Есть чернильница, перо и вожделенный перочинный нож. Но его просто так в сапог не засунешь. В этой серой одежде не было карманов – ничего потайного.

Перед столами за кафедрой стоял дежурный – он представился как брат Жоан. Медленно ведя толстым пальцем по раскрытой книге, он читал книгу старшего смотрителя Бетлемской лечебницы брата Игнациуса «Светоч, разумом скорбных к выздоровлению направляющий». Кажется, брат Жоан был бы неплохим сказителем, судя по тому, как скользил взглядом по залу, помня книгу наизусть.

Написана она была коряво и витиевато. И жутко мешала сосредоточиться. Текст книги, которую надо было переписывать, перемешивался в голове со словами брата Жоана. Бесцветный голос укачивал. Брендон не с первого раза понял, что раскатистое «Не спать!» относится к нему.

Книга, которую он переписывал, была столь же уныла, как сочинение брата Игнациуса. Магистр не удивился бы, узнав, что и она принадлежат бессменному главе лечебницы. Все повествования в ней сводились к одному. Жил-был человек. У него град побил урожай, сосед увел жену, разбойники украли осла, а потом на голову ему упал камень. Все это случилось оттого, что человек был дурным. Следуйте добродетельным путем, и с вами ничего не случится.

Перед ужином – а обед, чтобы не мешать сытостью работе, в Бетлеме не подавали – была прогулка во внутреннем дворе. Моросил дождь, наставляемые втягивали головы в плечи и шагали гуськом вперед, сначала вправо, потом, по воплю брата в сером, разворачивались и шли влево. Перед Брендоном ковылял, припадая на левую ногу, юноша с безумным взглядом и густыми кудрявыми волосами. Лицом он напоминал мечту художника, а остальное будто нелепо приставили ему от тощего бродяги. Иногда он оборачивался и многозначительно грозил Брендону тонким пальцем музыканта, певуче растягивая «доооо Самаааааайнааааа умреооооошь». Это действо, вероятно, должно было способствовать укреплению духа.

Брендон сжал зубы, выпрямил спину и шел в строю безумных так, как шел бы по улицам города в университетской мантии. Не опускай взгляд. Не опускай голову. Упадешь – не будет сил подняться.

Едой начало пахнуть задолго до ужина. В огромном чане серое варево с кусками рыбешки напоминало помои. Запах рыбы витал на острове постоянно, но в некоторые часы становился невыносимым. Одним из занятий наставляемых была чистка рыбы, которую потом отправляли вялить. Рыбачили только братья, доверять лодку безумным было бы сумасшествием. Брендон понимал, что его любовь к рыбным блюдам почти уничтожена.

Необходимость изучить окрестности и рыбный промысел отвлекала от безнадежных мыслей. Следующим утром, прежде чем пройти к своей комнате переписчика, он долго поправлял сапоги напротив площадки, где грузили мешки с рыбьей требухой. С кухни привозили тележки, содержимое вываливали в мешки, мешки завязывали и оставляли на деревянном помосте. Туда же привозили кварц в сундуках из металла. Он был слишком опасен, чтобы ссыпать его в мешки.

За грузами подходили дюжие братья, которые цепляли их к крюкам по два, и они начинали свое путешествие на материк. Четыре ослика шли по кругу и крутили кабестан. Говорили, будто лучший овес идет осликам, худший – наставляемым. Там, за пеленой тумана, в который уползали мешки с рыбой и с камнем, – свобода. Надо лишь незаметно нырнуть в мешок с рыбой и не задохнуться на полпути. Иначе тоже станешь удобрением для королевских полей. Какой бесславный конец! Хоть в чем-то и идиллический.

На четвертый день одинаково серой бетлемской жизни Брендон испугался, что стоит закрыть глаза, поддаться отупляющему жужжанию слов брата Жоана – можно вправду очнуться через четыреста лет. План казался все более невыполнимым, голова – тяжелой, а внимание – рассеянным. Если наконец не сделать то, что собирался, силы покинут окончательно, кварц разъест душу до неясной тени. Останутся только руки, чтобы каллиграфически выводить черные буквы унылых историй о правильных людях. Тот, кто идет путем добродетели, неуважаемый брат Игнациус, никогда бы не построил такое чудовищное…

Колокол за окном прервал мысленный диспут и заставил Брендона резко сесть на узкой койке. Сегодня за окном светило солнце. Кто знает, когда еще будет погожий день? Без солнца план не сработает. Брендон искренне жалел, что он не ши и не сможет, если что, разгонять тучи.

– Вы так взволнованы, друг мой. Видимо, решились? – участливо спросил сосед.

– Да, – ответил Брендон.

– Тогда принесите мне нож. Остальное будет в ваших руках. Хотя, учитывая нашу маленькую хитрость, правильнее сказать, руке.

Брендона передернуло от мысли о том, на что он согласился. Но будь такое возможно, он бежал бы отсюда даже без головы. Если некоторые без нее учатся, опытный магистр мог бы научиться и преподавать.