Янка Лось – Невеста из Холмов (страница 39)

Он упоенно целовал ее закрытые глаза, осторожно распуская шнуровку на платье, наслаждаясь мягкостью ткани и гладкостью кожи, освобождая ее от всего, что мешало чувствовать прикосновения. Теперь Эшлин ощущала его горячие губы на шее и груди, и от этого будто ручейки горячего песка бежали по венам. Его руки, кажется, были везде, не выпуская ее ни на мгновение. Не хотелось смотреть, чтобы глаза не мешали чувствовать, она снова искала во тьме того, кто касался ее души, и теперь находила. Касалась губами, чувствовала, как наполняется жаром тело, будто она осталась обнаженной под солнечными лучами. Раньше она сама всегда думала, делала, бежала вперед, а сейчас остановилась, позволяя другому показать ей дорогу. Она провела Брендона Бирна по дороге ольхи. Теперь же он вел, приглашал ее в путешествие по дороге любви. И она знала, что хочет ему довериться.

Когда Эшлин проснулась, Брендон сидел на кровати. Его рубашка была небрежно накинута на плечи. Он явно уже какое-то время молча и неподвижно смотрел на спящую ши, но лицо у него было такое, будто он размышлял, что скоро ее похоронит.

Эшлин села, и рыжие волосы рассыпались по плечам, скрывая ее тело по пояс. Все это великолепие без прически превращалось в гнездо, обычно она не рисковала ложиться спать, не заплетая косу. Что так расстроило Брендона? Неужели она снова нарушила какое-то важное человеческое правило и с этим человеком ей тоже придется расстаться? Сердце противно сжалось. Он смотрел на нее.

– Эшлин. Я очень хотел бы не говорить тебе этого. Но обманывать еще хуже. Ты ведь хотела вернуться домой, верно?

– Что ты хочешь сказать?

– Все должны быть в своем мире. Люди здесь, а ши – по ту сторону холмов. Там, где они появились на свет, там, где чувствуют себя среди своих.

– Ты хочешь, чтобы я ушла?

– Нет! – резко ответил Брендон и встал на одно колено рядом с кроватью и сжал внезапно похолодевшую руку ши в своей. Тонкие пальцы полностью скрылись в его ладони.

– Тогда к чему ты ведешь меня такой извилистой тропой? – спросила она шепотом, горло стиснуло предчувствие.

– Ты пришла сюда найти свой Кристалл, верно?

– Да.

Брендон отпустил ее руку, достал из сундука рядом с кроватью обсидиановую шкатулку и открыл.

Эшлин громко вскрикнула и приложила ладонь ко рту. На дне поблескивал Кристалл в оправе из ежевичных ветвей.

Глава 13

Книга в тайнике, а птичка в клетке

Брендон протянул ей Кристалл, желая надеть, но Эшлин оттолкнула его руки.

– Положи. Прошу тебя, положи сейчас же! Туда, в шкатулку! – хрипло прошептала она.

На лице магистра отразилось замешательство.

– Почему? – спросил он с растущей тревогой.

Эшлин услышала его с трудом, сквозь удары бьющегося в ушах сердца. Она перехватила руку Брендона, взяла Кристалл очень бережно сама, мысленно прошептав извинение.

– Это не мой Кристалл. Это…

Она осеклась, пытаясь понять, можно ли говорить такое человеку. И права ли она. Не может быть! Но она ведь точно видела этот Кристалл там, дома. Он был там, где ему положено быть. На шее. У хозяина.

– Это дурная вещь, похожая на него?

– Нет же! – замотала головой Эшлин, окончательно спутывая волосы. – Это душа старейшины Гьетала!

– Значит, где-то здесь все-таки есть другие ши? Эшлин!

– Не знаю. Отдай мне шкатулку.

Брендон протянул ей найденное и, поднявшись с пола, сел на кровать рядом. Осторожно обнял растерянную и хмурую девушку. Эшлин чувствовала, что боится и злится одновременно.

Сохранивший тепло ладони Брендона Кристалл отозвался на прикосновение мягкой переменой цвета. Теперь из полупрозрачного он медленно становился бирюзовым. Внутри по-прежнему вспыхивали, играли искорки. Старейшина Гьетал жив. Кристалл умершего ши распадается и становится прозрачным. Пустым. Душа уходит из него и растворяется в реке, лесу или небе, прорастает прекрасным деревом, раскидывается черничником, поет с птицами. Бывает и так, что у потерявшего разум ши Кристалл трескается и тускнеет, потому что душа стремится прочь. Но этот был гладким, без единой царапины или трещины.

Почему же первое утро после того, как Эшлин перестала чувствовать одиночество, подарило ей новый страх? В ее голове проносились одно за другим предположения, как Кристалл старейшины мог здесь оказаться, но каждое из них было глупее другого. Какая-то из здешних женщин могла повторить то, что сделал Брадан? Нет… не женщина. Женщина бы его носила. Да и не отдал бы Гьетал Кристалл человеку.

Заточить душу в обсидиан может только тот, кто хочет наказать себя или другого. Тут Эшлин стало по-настоящему страшно. О поединках между старейшинами она слышала только в легендах. И каждая из них едва не заканчивалась гибелью всего мира.

Эшлин очень хотелось повернуться, обнять Брендона за пояс, ткнуться ему в плечо и плакать. Долго, пока не выйдет изнутри жгучая горечь от той несбывшейся надежды, что появилась у нее в первый момент, пока она не разглядела, что в оправе, кроме ежевичных ветвей, есть тростник. Нельзя. Есть то, в чем разобраться могут только ши. Между собой. Не вмешивая людей, как бы близки и важны они ни были.

– Обещай мне, что ты будешь сначала думать, потом рассказывать мне и только потом делать то, что придумала? – Брендон говорил это, прижимаясь щекой к ее волосам чуть выше уха, так, что дыхание щекотало. Сейчас это сбивало. Нельзя вянуть. Нельзя склоняться. Ежевика – сильный, упрямый кустарник. Эшлин только сейчас поняла, как сильно ей нужен старший, старейшина. Тот, кому можно честно сказать: «Помоги мне, я запуталась». Но не человек. Сколько раз повторить это, чтобы наконец проняло?

– Не обещаю. Это обещание было бы слишком даже для Хранителя Души. А мы ее пока не нашли. Но не бойся, я не исчезну. Мне просто нужно подумать над этим.

Эшлин заставила себя выскользнуть из его рук и встала с кровати, чтобы одеться и пойти навстречу самой большой своей глупости. Брендон попытался ее остановить, и ши не смогла удержаться, поцеловав его на прощание. Ее бы ничто не спасло от его сопровождения, если бы в двери не заколотили. Комендант зашел донести, что ректор Галлахер вернулся и требует своего заместителя для доклада. Судьба требовала, чтобы Эшлин погружалась в пучину отчаяния медленно, в одиночестве, успевая придумать и прочувствовать самые дурные варианты будущего.

Она устроилась неподалеку от маленького кирпичного дома, служившего для хранения садовых тачек, лопат, мотыг и другого полезного инвентаря. В самой гуще пышных кустов гортензии стояла неприметная темная скамейка. На ней ранним утром и поздним вечером садовник, отдыхая, выкуривал трубку и любовался видом. Отсюда, с холма, большая часть Университета была как на ладони. В том числе дом ректора.

Эшлин сидела так долго и неподвижно, что на нее стали садиться поздние бабочки – как дома. Когда же она наконец увидела, что Брендон выходит из дверей нужного дома, то решительным шагом направилась по тропинке навстречу неприятному разговору. Идти навстречу опасности легче, чем покорно ждать ее.

За тяжелой ректорской дверью с вытертым посередине ногами множества посетителей порогом пахло чем-то смутно знакомым. Запах перезрелой сливы, забродившей на солнце, смешивался с полынью, темным медом и сосновой смолой. Удушливо-терпкие горечь и сладость. Эшлин чихнула, сидевший спиной к ней за столом Горт обернулся. И тут же ловко, одним движением, поднялся навстречу.

– Что привело дочь Ежевики ко мне в тот час, когда все еще спят после праздничной ночи?

– Вопрос, который не должен остаться без ответа, – сказала она громким шепотом. От одной мысли о Кристалле сводило горло.

Горт прищурился, проводя кончиком пальца по губам слева направо.

– Если вопрос достоин ответа, ты его услышишь, девочка.

По тому, как под плотными рукавами рубашки мелькнула тень, она поняла, что слова ее ректора взволновали. Это блеснули узоры на коже воина, что становились магическим доспехом в бою. Отступать было бы глупостью. Такой же, как говорить в лицо бывшему старейшине то, что она собралась сказать. Но если оба варианта плохи, а третьего нет, значит, выбирать можно любой.

Эшлин хотела бы облечь свое смятение в красивые слова, но дышать было трудно.

– Кристалл. Душа старейшины Гьетала. Она здесь. Почему?

Мгновение. Два удара сердца.

– Сядь, – одно слово сорвалось с губ Горта, и ноги сами принесли Эшлин к креслу у камина и покорно подогнулись. Одно слово – как порыв ветра, что срывает услышавшего, как лист, и несет. Даже здесь он оставался старейшиной и знал, как сделать слово сильным.

Несмотря на пляшущий за кованой решеткой огонь, Эшлин было холодно. Ее сковало ощущение беды и чужого гнева. Пока еще сдержанного.

– Что ты знаешь о старейшинах, Эшлин?

Горт смотрел на нее и сжимал в ладони свой Кристалл. Сквозь пальцы виднелся мягкий свет, что переливался внутри. Эшлин отчего-то подумалось, что ши плохо себя чувствуют, когда вокруг них камни, а для души почему-то выращивают именно камень. И она точно не знает, почему так.

– Старейшина самый сильный воин рода, самый мудрый из старшей ветви, самый… – хотя бы голос слушался, это уже было хорошо. Но Горт прервал ее, подняв ладонь. И голос иссяк. Эшлин чувствовала чужую волю, незримую, но плотную, как туманная изморозь на границе фоморских земель.