Янка Лось – Невеста из Холмов (страница 34)

Он не сразу понял, отвлекшись на кошку, что именно поднял с пола. А когда понял – едва не уронил обратно. В ушах зашумело, перед глазами почему-то промелькнула пещера из сна и тропа к домику над скалой.

В руке у магистра Бирна лежал полупрозрачный, очень красивый вытянутый кристалл, оправленный в тонкие серебряные ветви ежевики и еще какой-то травы. Внутри кристалла перемигивались, мерцали синеватые искорки.

Кошка торжествующе мяукнула и принялась вылизывать лапу.

Камень над родником растрескался, раскачиваясь, дрожа сильнее и сильнее, словно какая-то чудовищная сила пыталась вырваться из него наружу. Трещины сочились водой, и эта вода закипала – пар вырывался струйками вверх. С троих слетело все злое веселье. Эшлин отскочила. Почему-то – она вспоминала это потом – в ней не было страха перед дрожью камня, хотя она никогда такого не видела раньше.

– Бойл, чтоб ты провалился, это не девка из деревни, это магика! Студентка! – один из троицы отмер и схватил облитого водой приятеля за плечо, оттаскивая назад. – Он нам запрещал! Пошли! Быстро, валим отсюда!

Названный Бойлом что-то бурчал, но, кажется, водная процедура от Эшлин его отрезвила. Третий приятель, кажется, самый трезвый, сдернул с головы шапку, украшенную зелеными перьями, и неумело, но старательно раскланялся:

– Девица, я прошу прощения за моего друга, он немного перебрал в честь праздника. Вы это… уймите камешек-то. А мы пошли. Может, я вам того… водицы наберу?

– Вон. Пошли. Пока. Камень. Не сорвался. С места, – раздельно проговорила Эшлин. – Вон. Пошли.

С той резвостью, которая присуща селянам, неожиданно увидевшим хищника, троица удалилась – нет, не в сторону расщепленной березы, а куда-то в глубину леса. Только тут Эшлин затрясло.

Она положила руку на камень – тот был горячим. Поглаживая его, словно успокаивая пса или коня, она прошептала: «Спасибо, кто бы ты ни был».

И поняла, что движение камня медленно замирает под ее рукой.

Эшлин подобрала брошенное ведро, набрала воды и пошла к расщепленной березе. Ей хотелось бежать бегом, но она заставляла себя не спешить. Нельзя показывать страх. Нельзя. Вдруг за ней еще наблюдают те трое. Если они увидят, что она боится их, – перестанут бояться ее.

О платке Кхиры она совсем забыла и даже не замечала растущего в ладони жжения.

У самой березы ее встретили Монгвин Сэвидж и Коннор Донован.

– Что-то случилось, – это не был вопрос, баронесса знала. – Мы решили пойти навстречу.

– Что с твоей рукой? – пригляделся Коннор. – Поставь ведро. Надо же, как ты растерла… такая острая ручка? Или ты до того где-то обожглась?

Монгвин протянула Эшлин платок – шелковый, тонкий, совсем не такой, как у Кхиры, и Эшлин прижала его к ладони, не дав Коннору рассмотреть и не ответив. Руку саднило и жгло.

Ее рассказ заставил старших тревожно переглянуться.

– Никогда раньше такого не случалось – окрестные деревни с уважением относятся к Дин Эйрин. Я сообщу магистру Бирну, – сказал Коннор. – Но сначала провожу вас обеих обратно в сад. Эшлин, я сам отнесу ведро. Это не нарушение, не беспокойся.

– Скажи, а туман над камнями стоял? Такой густой, зеленоватый? – вдруг спросила Монгвин.

Эшлин покачала головой. Она бы заметила. Почему-то старшие переглянулись снова.

День у Эдварда Баллиоля, известного как Полведра, не задался. Вот так бывает – ждешь праздника, а он наступает на тебя, как лошадь, и идет дальше. А тебе остается только вопить и прыгать на одной ноге.

Началось все с задания от старшекурсников. Не издевательского, но противного. Эдвард старательно оттирал витражи в аудитории кафедры ритуалистики. Это было тянущееся к небу тонкое и острое здание с узкими стрельчатыми окнами, и каждое из них было украшено витражом, изображавшим ритуальный предмет или схему. Возможно, предполагалось, что так основы запомнят даже те, кто приходит на занятия с пустой головой и глазеет по сторонам.

Эдвард протер уже одиннадцать из двенадцати витражей. Так что чувствовал, как ноют руки по самые плечи, а заодно запомнил, что в ритуале по зарядке огненного вихря используется восемь предметов и четыре мага. У магов были такие вытянутые скорбные лица, будто они не вызывают огонь, а горят сами. А потом Эдвард поскользнулся и пнул ногой ведро, с которым вместе едва помещался на стремянке. Полведра определенно начинали его преследовать. Ведро описало дугу и врезалось в витраж, разбив какому-то древнему магу сердце и голову одновременно. Верхняя часть витража со звоном осыпалась, оставив кусок с острыми, похожими на чудовищные зубы осколками.

Ректор был в отъезде, но это не помешало коменданту втащить незадачливого помощника в комнату и час рассказывать о стоимости погубленного имущества, точнее, о его бесценности, а заодно о том, насколько это ужасная примета в праздник и что во времена молодости коменданта, провалившего посвящение студента, изгнали бы с позором. К концу этой речи Эдвард был готов продаться в рабство на галеры, только бы лично засыпать этого зануду с ног до головы золотом, чтобы он под ним задохнулся. Не то чтобы Баллиоль боялся разорить семью – в его случае для этого дела понадобилась бы пара войн и недолгий потоп, желательно всемирный. Но быть обвиненным во всех смертных грехах из-за чистой случайности и чужих суеверий – отвратительно.

И тогда Эдвард совершил еще большую ошибку. Он пошел заливать свое горе в «Лосось». По дороге нашел Аодана, давно исполнившего свое задание красиво одеть сноп и мирно дремавшего в тени дерева. Ясно было, что жизнью он доволен, а теперь копил силы для гулянки сначала в Дин Эйрин, а потом и в городе.

Друзья завернули вместе в таверну, где шестеро студентов играли в кости. Весело, азартно, постукивая кружками по столу и громко гогоча. То, что в подвыпившую компанию затесался Фарлей Горманстон, Эдвард заметил уже, когда спросил, можно ли присоединиться. Видимо, они просто еще не поняли, что представляет собой этот индюк. Зато у Фарлея глазки сверкнули по‑крысиному. Он явно затеял какую-то пакость.

Горманстон – будущий родственник Эдварда, потому что отвертеться от брака ни у самого Эдварда, ни у Эпоны пока не получилось, – ежедневно ходил к ректору на индивидуальные занятия, потому загордился еще больше, чем раньше. Хотя студенты болтали, будто это связано не с талантом Фарлея, а с бездарностью, ректор надеется ну хоть чему-то его выучить ради дружбы и денег герцога.

Среди тех, кто играл, нуждающихся в деньгах не было, так что старший, потряхивая в широкой ладони кости, заявил, что играют здесь на интерес. Тот, кто проиграл, выполнит задание выигравшего. Аодан положил руку на плечо другу. Он всегда делал так, предостерегая. Но неудачный день подхватил и нес Эдварда, заставляя выбирать самые дурацкие из возможных решений.

– Идет! – сказал Эдвард и сел на стул с таким грохотом, будто был в рыцарском доспехе. Аодан встал за его спиной, молча наблюдая. Он всем своим видом намекал на то, что обманывать, даже очень хитрым магическим способом, его друга не стоит. Ибо выиграть в таком случае можно было бы только тумаки.

На втором кону Эдвард разошелся, прикончил кружку пива, начал вторую, картинно выбрасывал кости из рук, так что они разлетались по всему столу. «Даже пятерку выкинуть не можете, косорукий вы неудачник», – внутренний голос теперь надолго обрел тон проклятого коменданта. Эдвард волновался, подскакивал на месте, дышал на кости, но неумолимо двигался к провалу. Пока на последнем кону не проигрался вконец.

Он, сжав зубы, наблюдал за тем, как решалась его судьба, и мысленно ругал окружающих за дурное воображение. Пока оно вертелось вокруг четырех кружек пива, серенады под окном коменданта мужской коллегии, распевания песен в обнаженном виде и подкладывания петуха в комнату к девицам. А потом Фарлей Горманстон с улыбкой высказал свою идею. И лучше бы воображения у него не было.

– Мы все наслышаны о боевом духе Эдварда Полведра, которого не испугал даже гнев профессора Тао. Он может сделать что-то действительно впечатляющее. Все сейчас обсуждают таинственную смерть профессора Дойла. А ведь то, над чем он работал, осталось. Говорят, будто профессор в своем особом гробу познал тайну происхождения мира. Пусть Баллиоль ляжет туда же и расскажет нам, что увидел. Получаса хватит.

Эдвард посмотрел, с каким маслянистым удовольствием улыбается Горманстон, и понял, что теперь отступить – значит завоевать славу последнего труса. На задворках сознания здравый смысл вопил о том, что тот же ши, что убил Дойла, придет и за Эдвардом, и только потерявшие разум лежат в гробу живьем по доброй воле.

– А это правда любопытно, – усмехнулся старший. – Ну как, мелкий, по рукам? Мы помогаем открыть склеп, а ты ложишься.

Аодан так шумно вздохнул, что у Эдварда волосы на затылке зашевелились. Но он, если что, даже из ада друга вытащит – Полведра не сомневался. Отступать нельзя. Поэтому Эдвард сделал третью за этот день фатальную глупость.

– По рукам. Интересно, если я раскрою тайну происхождения Вселенной, меня сразу магистром сделают?

– Сделают, – почти нежно пропел Горманстон, – посмертно.

И от этой его уверенности стало жутковато.

Едва услышав от Коннора Донована, что на Эшлин напали, Брендон с трудом удержался от того, чтобы не броситься к ней, удостовериться, что с ней все в порядке. Но должность не позволяет магистру носиться как мальчишке. Он выслушал будущего инквизитора, хмуро кивнул и переспросил, где сейчас находится пострадавшая студентка. После немедленного визита к деревенскому старосте было бы не лишним ее найти.