Янка Лось – Невеста из Холмов (страница 25)

– Так принято благодарить за спасение жизни… – Брендон был уверен, что вряд ли кому-то в мире людей доведется спасти жизнь этой неугомонной ши, так что ее поцелуй никто не украдет нечаянно.

– Я запомню. Ты идешь так, будто знаешь, куда идти.

– Я просто иду вперед по тропе. Но ведь от тебя зависит, что я увижу дальше

– Почему от меня? Мы же идем вместе. Или ты решил оставить меня здесь с ключом, к которому нет двери?

– Это твое испытание, и ты создаешь этот мир, – ответил магистр, продолжая шагать вперед.

Эшлин поняла, что внутри у нее просыпается упрямая обида, которая, кажется, и ветер заставляет качать сосны сильнее.

– А как быть, когда тебя спасает юноша? Вы придумали благодарность на такой случай?

Брендон остановился и обернулся, явно решительнее, чем был минуту назад. Глаза Эшлин блестели, а ветер трепал у щеки рыжую прядь, щекоча ею губы.

– Дева Эшлин, прости меня за недостойное наставника поведение. Твоя красота может сразить сердце любого мужчины, будь он рыцарь или маг… – Брендон говорил и сам с изумлением слушал свои слова, которые он в юности вычитал в каком-то глупом рыцарском романе. И как в кошмарном сне, эти напыщенные фразы цеплялись за язык, мешая сказать что‑то намного более искреннее.

Эшлин кольнул в сердце страх. Если она творит этот мир, значит, и Брендон здесь не настоящий? И… тогда говорит то, что она хотела бы слышать? Почему, когда он смотрит, становится тепло? Мысли путались, как корни у старой ели. Разве может быть одновременно очень радостно и очень грустно? Иногда из всего, что приходит в голову, как нарочно, говорится самое глупое.

– Разве наставникам запрещено видеть красоту?

– Наставники видят все зорче других, но не должны преступать черту закона и приличий. – Торжественные речи Брендону явно удавались, надежно пряча его смущение.

Она сделала шаг ему навстречу и протянула руку, касаясь груди кончиками пальцев.

– Если этот мир творю я, то зачем тебе сейчас человеческий закон?

«Скажи мне… ты тоже сон? Поэтому делаешь то, что я хочу?»

Его руки сами потянулись обнять ее, чтобы заполнить возникшую болезненную пустоту. Будто он потерял что-то невероятно важное и едва успевает найти. Ладони запутались в медных прядях, сердце билось где-то в горле. Осторожно притянув ее к себе, Брендон усилием воли заставил себя наклониться к ее щеке, а не к губам, и совсем тихо сказал:

– Мир этот творишь ты, Эшлин, но я в нем твой гость и провожатый. Я твой якорь, чтобы вернуться.

– Если ты якорь, я корабль, а мир – море. Это похоже. Значит, ты делаешь то, что хочешь сам? – Она крепко зажмурилась, чувствуя, как вокруг становится теплее, слыша сквозь одежду, как гулко бьется его сердце совсем рядом, будто в ее груди теперь отчаянно колотилось два. Ее – быстрее. Его – медленнее.

Брендон скользнул щекой по ее виску, на секунду задержался взглядом на ее отчаянно-решительном лице с закрытыми глазами и вновь поцеловал, нежно и уверенно прижимая к себе и теперь уже не давая себе возможности ни о чем думать. Она ответила, как могла, как представляла себе поцелуй, когда мечтала о том, что Хранитель Кристалла вернется. И вместе с тем тень, которая стискивала ее сердце, отступила. Он был совсем другой – и все равно знакомый, почему-то очень близкий, и не было ощущения, что что-то неправильно. Мысли разлетелись, оставляя лишь эту искру внутри.

Сквозь водоворот охвативших магистра чувств проступило онемение в ногах и спине. Что бы ни происходило в его душе, он оставался опытным проводником в мир тайных сил и хорошо знал, когда вплотную приближался к пределу возможностей, своих и ученика. Усилие воли, чтобы отстраниться. Правильные, но такие нежеланные сейчас слова.

– Эшлин, мы должны вернуться. Сейчас.

Она сжала его плечи, голова кружилась. Мучительно хотелось остаться здесь, где все теперь так понятно и просто.

– Я не хочу, – упрямо прошептала она ему в плечо.

– Эшлин, послушай меня. Это сон. Если оставаться в этом состоянии дольше срока, можно не проснуться.

Она прижалась к нему сильнее, не открывая глаз. Голова кружилась, землю под ногами покачивало, будто они стояли на плоту посреди озера. Мир – это море.

– Ты говоришь, что я творю этот мир. Я приказываю ему быть настоящим!

– Это невозможно.

– Для человека!

– Для всех. – Брендон взял ее лицо в ладони, заставляя поднять голову и посмотреть на него. Чем больше он чувствовал ее раздражение, страх и сомнения, тем спокойнее ему было. Учитель и проводник. В этой роли он определенно знал, что делать. Особенно когда не хочется провалиться в вечное небытие. – Послушай меня. Сейчас ты возьмешь в руку ключ, вспомнишь какую-нибудь дверь из тех, что можешь хорошо представить, настоящую. Ту, что часто открывала. Свой дом. Женскую коллегию.

– Дверь? – Сейчас от его спокойного голоса и взгляда всплеск чувств медленно улегся на дно души, но ему на смену стала подкрадываться тревога. Лес вокруг стал терять четкость, темнеть, будто бы наступали туманные сумерки.

Эшлин зажмурилась и попробовала представить деревянную дверь домика на краю скалы. Замшелые местами доски, медная ручка, маленькие ягодки слева и справа от нее. Ключ в руке немного нагрелся. А еще было жарко от того, как обнимал ее Брендон, поддерживая, не давая упасть, когда голова снова кружилась. Судя по тому, как время от времени он морщился, у него тоже, но магистр оставался неколебим. Он был якорем.

– Не получается, не могу, – прошептала Эшлин, отчаянно вглядываясь в темнеющие и плывущие стволы сосен. – Может быть, ты?

– Я не смогу вывести нас из твоего сна. Послушай меня. – Он крепко обнимал ее обеими руками и говорил, глядя прямо в глаза так, будто это было просто упражнение. Просто учеба. – Сейчас все получится. Просто ты слишком о многом думаешь разом. Вдохни и выдохни несколько раз. Только полностью. Закрыв глаза. Представляй себе, что твое дыхание превращается в цветные пузырьки и плывет вверх. А потом, не открывая глаз, представь дверь еще раз. И пой. Песню о двери. Песню для двери. Почувствуй, как открываешь ее.

Эшлин прижалась к Брендону, собираясь с силами. Дыхание летело вверх пузырьками золота, словно она была диковинной рыбкой. Раз… два… три. Она запела.

Песня о возвращении давалась ей с трудом. Она чувствовала, как по щекам бегут слезы, и сбивалась с мелодии. Но сильные горячие руки стискивали ее крепче, не давая упасть. Не давая поддаться страху. Она чувствовала, что в мире людей ее сердце увянет, как прошлогодний паттеран, если Брендон ни разу к ней больше не прикоснется.

Между сосен в пустоте медленно проявлялась дверь. Простая, деревянная, с медной ручкой. Такая же, как та, что вела в маленький домик на скале. Ключ на шее у Эшлин вспыхнул синеватым свечением. Он хорошо подходил к замку, осталось лишь сделать пару шагов и повернуть его.

Брендон наблюдал в изумлении и восхищении. Это было настоящее волшебство, не стройная логичная система магии, которую он преподавал, а цветная и чистая сказка, отблески которой ловятся в воздухе после грозы, в радуге на небе, в лесном роднике и морозных узорах. Ни в одном испытании, которых Брендон провел дюжину дюжин, ученик не смог сотворить такой живой и осязаемый мир, полностью подменяющий реальность. И магистр Бирн никогда не мог и представить, какой силой обладает истинная песенная магия.

Чему он может научить эту девушку?

Вместе с тем Брендона так и не покидало ощущение, что этот мир чужого сна был ему знаком. Как будто он постоянно натыкался взглядом на разрозненные осколки витража, которым любовался много лет назад.

Только когда дверь перестала подрагивать, как будто в тумане, и обрела окончательную форму, Эшлин замолчала. Не открывая глаз, она уже понимала, что получилось. Но прежде чем она повернулась к двери, быстро коснулась губами шеи Брендона, где-то рядом со скулой, там, где дотянулась.

Один поворот ключа, и мир вокруг полностью потемнел, как бывает со сном перед самым пробуждением. А сама Эшлин очень боялась обернуться и увидеть лицо Брендона. Увидеть, что в его взгляде не осталось ни искры того чудесного безумия, что здесь ими овладело.

Она не хотела просыпаться.

Лежать было удобно, но немного жестко, и почему-то не получалось двигать руками. Где это она заснула? Это точно не кровать… в лесу, что ли? И почему сразу два голоса зовут ее по имени? Наверняка еще совсем ночь.

Эшлин попробовала ответить, что хочет поспать еще, но губы слушались плохо – так бывает после очень глубокого сна. А потом ей в лицо, на шею и грудь плеснула холодная вода, она взвизгнула, дернулась, поняла, что руки привязаны ремнями безболезненно, но неудобно, и открыла глаза.

– Тише, дитя мое, я уже освобождаю вас, – профессор Доэрти наклонился над ней со смесью тревоги и облегчения в лице и отставил кружку. – Вы, прошу прощения, помните, как вас зовут, где вы находитесь, какой месяц за окном?

– Эшлин, дочь Каллена, на деревянной кровати со знаками, сентябрь. – Она нашла глазами второго, кто ее звал. Брендон сидел рядом и развязывал ремни одновременно с Доэрти. Брендон. Так похожий на того, кому Эшлин вручила свою душу. Тот, кого она целовала во сне. Два образа – юный и постарше – сливались в один все прочнее, и в этом слиянии было нечто прекрасное и пугающее.