Янка Брыль – Всё, что поражает... (страница 24)

Однако записать тогда не записал, потому что не представил, как показалось, во всю глубину.

А разве ж теперь представляю?

***

Предатель, отбывший наказание, вернулся в родную деревню. Уголки, самые потаенные, тихие и милые в детстве,— и они теперь не свои. И там ему нет покоя, сочувствия. Там — на пеньке или просто на песке, или на траве — сядет какой-нибудь дед или дядька и скажет:

Слыхали? Вернулся и Ганнин, собака!..

***

Гости — люди, что называется, обеспеченные — вспоминают, сколько кто потерял на денежной реформе сорок седьмого года. И сегодня еще некоторые причмокивают, жалея прошлогодний снег. Только одна, бившая партизанка, врач, весело смеясь, рассказывает:

— У нас в общежитии, ну, в нашей комнате, было так заведено; кто из девчат скажет грубое слово — десять, пятнадцать, двадцать копеек штрафу. Степень наказания — в зависимости от степени грубости. А это у нас временами хватало. Что ж, кто из партизан пришел, кто — с фронта, кто — из фашистского лагеря. Штраф опускали мы в глиняного кота. Месяц кончается, стипендия проедена, высыпаем свой штрафной капитал на стол — и давай!.. Так и перед реформою. Перевернули мы своего кота — хватило на буханку хлеба и кастрюлю клюквенного киселя. Окружили мы эту кастрюлю с ложками и хохочем. Как мама моя говорила: «Пусть богатый дивится, чем бедный живится». Какое было чудесное, боже ты мой, время!..

***

Молоденькая, скромная мама. Красавица. И мальчик очень красивый. Пестрая кепочка, забавно-солидный клешик. Смотрю и думаю: как они дружат, как они любят друг друга!..

И — грешному — мне хочется спросить:

«Скажите, кому такое счастье — быть отцом этого парня?..»

***

«Часто в действительности мы бываем лучше, чище, чем в мыслях...»

Так думал он, вспоминая вчерашнюю гостью.

В гостиницу к нему зашла студентка-землячка, в которую он, намного старше ее, давно был влюблен. Скрытой, невольной, какой-то грустной любовью. Была она в отдалении и вот пришла, и он никак не смог бы начать то, о чем так часто думал, при ней он чувствовал себя очень далеким от этого, ему было гадко даже подумать, вспомнить про то, что «грезилось и снилось»... Почувствовал, что просто любит ее, умную, душевную девочку,— любовью «не для себя, а для нее», что просто ему хочется делать ей доброе, смотреть на нее, любоваться ею — с хорошей, чистой влюбленностью старшего.

«И правильно»,— говорил он себе в мыслях.

Но... с невеселой улыбкой.

***

Рейсовый автобус остановился у деревенского костела. Зашло много старух. Почти все они стоят.

Борьба с самим собой: уступить которой место или нет?

Уступил. И сразу же в мыслях осуждение худших, кто не уступил. Потом осуждение себя за осуждение других.

Наконец, удовлетворенность собой, что сам себя осудил...

А что здесь хуже всего?

***

В троллейбус зашел инвалид. Ему уступили место. Другой инвалид, что сидел через проход, успел за это время заметить, что у коллеги нет правой ноги, а поскольку у самого нет левой — обрадовался. Спросил, какой тот носит номер, узнал, что одинаковый с ним,— еще больше утешился. Купят одни ботинки на двоих. В магазине видел. Вот вместе сойдут и купят!..

Почему было приятно слышать их беседу? Почему захотелось записать эту — скажешь — очень обычную сценку?

***

В клинику из глубинной партизанской деревни привезли после освобождения подростка с простреленной диафрагмой. Бледный, изнемогший, и рана несвежая.

Старый профессор, подвижной сангвиник, сделал ему операцию. Очень сложную и — удачно! Говорили: «Девятую в мире, вторую в СССР!..»

Паренек стонет, бредит. Бабка не спит при нем которую ночь.

А профессор, как бог, в белом окружении ангелов-студенток, гремит радостно над койкой:

— Спасибо, мальчик, спасибо, милый мой, за то, что ты привез мне такую интересную болезнь!..

***

Плывем по Амуру. Смотрю на зеленую сопку. Вспоминаются сыромятные лапти — большущие, старые, латаные-перелатанные, даже подбитые расплющенными баночками от ваксы. Лапти старого дядьки Ивана. И его рассказы про японскую войну, которые я также, как и лапти, знаю с детства.

Теперь выразительно, с какой-то кинонаглядностью представилось это все здесь, на склоне этой сопки.

Белая гимнастерка, белая бескозырка, шинельная скатка через плечо, длиннющая винтовка с нахально-непобедимым штыком...

И так далеко от дома, куда он, дядька Иван, вернулся с георгиевским крестом и со скрипучими до смерти ранами. В ту самую бедность, к тем самым лаптям. Так и не зная, за что и почему шел под пули, штыки и осколки, за что и зачем сам убивал...

***

Черный, темный, «обиженный богом» бобыль долго и скучно рассказывает, как он было занемог...

Пусть рассказывает, надо же ему найти хоть какое-то облегчение!

***

В бедной, послевоенной деревне много дачников.

Когда по улице проходит стадо, городские дети кормят коз хлебом и печеньем. .

Пастух, пожилой и сухощавый мужичишка, злобно стегает козу кнутом.

Мамы-дачницы возмущаются. Им «соль достается» легче!..

***

Когда-то в соседней деревне была чума. Из окруженной деревни вырвался один зачумленный. Мужчины, караульные, пришибли его кольями, закопали почти живого.

На этом месте стоит теперь каменный памятник с крестом. И камень уже в лишайниках, и крест чугунный порыжел, а люди все еще рассказывают о той страшной необходимости — как будто прося прощения, тихо и немного торжественно.

***

Вчера смотрел интересную кинокартину «В мире животных».

Международный коллектив ее создателей с особым мастерством и старанием показал борьбу за существование — пожирание сверху вниз, по лестнице силы, хитрости, ловкости.

Думалось — и вчера, и сегодня утром,— что или мир не так устроен, или я совсем испортился: почему так болезненно воспринимаю обиду более слабого?..

Или просто я — человек, а нам свойственна иная форма сосуществования?

Если человеческий разум подпряжется к звериным нормам поведения, к тому «моральному кодексу» — будет фашизм во всех его проявлениях.

Вспомнил рассказ одного из друзей.

Два отца погибли на фронте. А жены их, две матери, были зверски замучены гитлеровцами. Чудом выжили только дети двух семей, мальчик и девочка. Потом они полюбили друг друга, поженились.

Теперь их сын, уже подросток, смотрит на телеэкране международную встречу боксеров.

Наш боксер здорово рубанул чужеземца. Тот полетел, не встает...

Подросток даже вскочил:

— Он не честно его, не по правилам! Так нельзя, нет!..

И — слезы на глазах.

А гость иностранный — немец, даже из ФРГ.

***

Десятиклассник «без укажи причины» застрелился из отцова охотничьего ружья.