Янина Логвин – Мы над океаном. Книга 1 (страница 22)

Я надеваю на рубашку короткую джинсовую куртку, подхожу к столу и записываю на листе блокнота свой номер телефона. Взяв сумку, поворачиваюсь к Мэтью.

Я почти уверена, что увижу его с опущенной головой, погруженного в свои собственные ощущения и мысли. Но я ошибаюсь. Откинув плечи на подушку и заведя руку за голову, он лежит и смотрит на меня.

Глава 15

Чужой дом, чужая спальня и она.

Девчонка Уилсон.

Надо же. Ночью я был готов поверить, что все происходящее со мной сон. Бредовая фантазия на фоне боли, которая все время стремилась затуманить сознание и взять надо мной верх. Но я ошибался, все происходило всерьез.

Еще никогда я так не боялся потерять над собой контроль, как прошлой ночью. Неважно, как я здесь оказался и в каком состоянии, но Уилсон не заслужила того, чтобы разгребать это дерьмо со мной.

Это единственное, что я вчера хорошо понимал и в чем был уверен. Все остальное напоминало водопад, бьющий в меня потоком, состоящий из боли, мыслей и концентрации сил и внимания на одной точке.

Точнее, на одном человеке.

Эшли.

— Все будет хорошо, Мэтью. Постарайся отдохнуть, — это было последнее что она сказала, перед тем, как уснула.

А вот я уснуть не мог. Стоило закрыть глаза, как водопад превращался в водоворот. В мясорубку воспоминаний, в которой смешались картины из моей жизни.

Пьяный отец в гараже; потный Лукас в тачке с голой девицей на коленях; компания парней на Утесе и жестокая драка с Уолбергом. Кристиан в одежде для заключенных, входящий в комнату для коротких свиданий в окружной тюрьме Сэндфилд-Рока, и Бетти в слезах. Холод стальных наручников, впервые сдавивших мои запястья, и одновременно с этим слова офицера Уилсона: «Если ты выбрал этот путь, парень, ты плохо кончишь, запомни мои слова».

И среди всего этого — наполненные ужасом большие серые глаза его дочери. Которых, я всегда это знал, не должно было быть в моей жизни.

Я думал, что брежу, когда девчонка склонилась надо мной, и я их увидел… Она должна была бежать от меня, но вместо этого вдруг протянула руки.

«Мэтью, я… с-сейчас! Держись, слышишь!»

Искушение был слишком велико, а она близко.

Я бы убрался подальше, если бы смог. Если бы знал, кто в моей гребанной судьбе отвечает за подобные шутки. Почему я оказался здесь, а не в какой-нибудь канаве, где таким, как я, самое место?

Но у меня не было сил искать ответ. Не сегодня.

Как только я дотронулся до ее волос — она тут же повернулась ко мне и легла ближе, хотя, засыпая, отодвинулась на самый край. Мне даже показалось, что она проснулась и сейчас распахнет свои серые глаза и спросит: «Палмер, какого черта ты делаешь?». А я отвечу: «Не знаю. Может, у тебя есть варианты, Уилсон?».

Или сбежит, как сбежала из ванной комнаты, вытащив из меня все живое, что еще осталось после драки, и заставив задыхаться от тесноты в собственных ребрах.

Еще не скоро я остыл от ее прикосновений, проклиная этот день, Фримана вместе с Лукасом, и собственное бессилие, не позволяющее убраться из этого дома. Задаваясь вопросом: «Почему она и почему сейчас?». И не находя ответа…

…Волосы оказались мягкими и шелковыми, такими же богатыми на ощупь, как спрятанное в них золото, и сами рассы́пались под моей рукой. Горел ночник, в комнате было тихо, и я не соврал Уилсон, когда признался, что не помню, был ли в моей жизни человек, с которым я разделял сон. Тепло постели, тишину комнаты и общее на двоих одеяло. Лишь короткое время на уединение и секс…

Последнее никогда не было проблемой для того, кто родился под фамилией Палмер, да и редко нуждалось в постели. Мои братья постарались, чтобы я рано это себе уяснил и не задавал лишних вопросов.

Я и не задавал. Вопросы исчезли так же быстро, как ложные надежды разбились об отцовскую грубость и смех старших братьев. А затем я перерос и собственные глупые оправдания. В моей семье все было предельно открыто, чтобы у меня остались хоть малейшие иллюзии насчет того, кто я такой и что из себя представляю.

«Ты смышленый, Мэтью, и рожей вышел, а вот мать твоя была дура.

— Нет!

— Да. Иначе бы не связалась со мной и не родила тебя. Вот подрастешь, и мы замутим с тобой настоящее дело!

— Я не хочу.

— А кто тебя будет спрашивать? Или хочешь сказать, ты шибко умный для своего папаши?

— Хочу!

Рука отца в машинном масле, и еще достаточно сильна. Затрещина получается крепкая и со шлепком — звук разносится по всему гаражу, а я утыкаюсь носом в старый тюфяк, пропахший бензином и разлитым пивом. Следом летит пустая канистра — отец пнул ее ногой, и она врезается в стену над моей головой и с хлопком отлетает в сторону. Но я уже достаточно вырос, чтобы вскочить и обернуться. Не испугавшись, утереть нос и волком взглянуть на отца.

Крис чинит чей-то мотоцикл и вскидывает голову. Бросает на нас короткий взгляд и усмехается. Ну да, это смешно — меня весело воспитывать.

— А сейчас? — рычит отец. — Может, и пожрать себе сам достанешь, раз такой умный?

Но уступать не хочется. Я упрямый и надежда пока еще не умерла совсем.

— И достану!

— Мэтью, остынь! — ловит меня старший брат, когда я, пнув канистру в ответ, спешу убраться из гаража. — Да стой ты! Сам напросился, дурак…

— Отпусти!

— Не держи его, Кристиан. Пусть убирается, если не ценит, что у него есть дом. Да и кому он нужен? Даже мать на него плюнула… сбежала, шалава! Это я его воспитал! Ты сделан из такого же дерьма, как все мы, слышишь меня, сопляк?! И будешь делать, что я скажу!

План созрел быстро — обида вытолкала из дома взашей и погнала прочь. О будущем не думал, но доказать отцу хотелось — я смогу, я не такой, как он. У меня получится!

В том году на городской ярмарке было многолюдно, и я собирался испытать удачу на всех аттракционах, которые обещали счастливчикам призы.

Я выиграл несколько долларов, сразившись с семидесятилетним ковбоем в дартс, и еще десять — уговорив его поставив эти деньги на поросячий забег. Все шло просто отлично, старик был доволен и пообещал добавить мне еще пару долларов, если я выиграю для его внучки дурацкую желтую игрушку, которую обещали отдать победителю за ближайшим столом с аэрохоккеем. И которая ему вряд ли была нужна.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Я думаю, старик просто догадался, что мне нужны деньги, и хотел помочь.

Но у нас все равно ничего не вышло.

Тот день ярмарки стал последним днем, в котором до этого момента еще продолжали жить крупицы надежды.

«Папа, посмотри! Это же аэрохоккей! Я хочу сыграть! О, боже, я сейчас надеру этому мальчишке зад!

— Эшли, что за выражение? Оставим его для дома, договорились?

— Ха! Да здесь все так говорят! Ну, хорошо! Если я выиграю, я его поцелую! Так лучше?

— Боюсь, у тебя не хватит смелости, дочка. Тебе попался очень серьезный соперник. Причем, в прямом смысле этого слова.

— А вот посмотрим! Эй, соперник! Ведь ты сыграешь со мной?..»

Конечно же, я видел до этого рыжих. В них не было ничего особенного — обычные люди, такие же, как все. Но девчонка передо мной была другой. И словно взялась из ниоткуда.

Рыжеволосая, худенькая и большеглазая, она стояла и улыбалась мне, и, возможно, это солнце по-особенному осветило ее со спины, но показалась вдруг солнечной. Словно продолжение его лучей.

Я не мог поверить, что вижу ее, и что можно так искренне улыбаться. Что столько света может быть в одной рыжей девчонке… Его отражало каждое ее движение, каждое слово, блеск глаз и даже ее искристый смех. Так могла бы выглядеть радость, если бы я мог ее чувствовать…

Если бы я мог оставить ее себе…

Конечно, я проиграл. Я едва был способен думать и не мог отвести от нее взгляд. И остался ни с чем, когда ее руки буквально обожгли меня победным прикосновением, а потом она исчезла. Как исчезало все хорошее из моей жизни.

Я снова ощущал пустоту и разочарование. Солнце зашло за лес на дальнем холме, лучи померкли, и мир вновь предстал передо мной в своем истинном свете.

Я отдал старику-ковбою все выигранные деньги и ушел. Больше у меня не было иллюзий, теперь я знал, что мой отец прав.

Пальцы не слушались. Каждый вздох и движение приносили боль, но я повернулся и остался так лежать, рассматривая спящую рядом Уилсон. Сосредоточив мысли и внимание на ее лице.

За окном, во дворе коттеджа, кто-то прыгал в бассейн и веселился, зная, что дом Железной Пэйт будет последним, который посетит полиция. Но здесь, в тишине спальни, мне ничего не мешало думать и вспоминать: так вот ты какая, мисс Улыбка?

Я бы не удивился, если бы ты бросилась спасать щенка от своры собак. Вот только я и близко не щенок. Я вырос и стал одним из этой своры, и еще вчера тебя это так пугало, что ты боялась поднять на меня глаза. А сегодня решилась лечь рядом…

Я все-таки засыпаю, хотя поначалу это кажется невозможным — так сильно ноют ребра и пульсирует в висках. Кровь запеклась, шок прошел и тело все больше вспоминает, что оно живое. Две таблетки легкого обезболивающего, возможно, и способны помочь девчонке, но мало помогают мне. Куда действеннее меня успокаивает присутствие Уилсон и ее дыхание.

Я не один, мои пальцы в ее длинных волосах, и когда в какой-то момент ко мне подбирается темнота, я не позволяю ей утащить меня и остаюсь на грани. В серой зоне, где еще нет покоя и продолжают рваться воспоминания, но сквозь них мне все же удается дотянуться до сна и забыться…