Янина Хмель – Три последних слова (страница 4)
– Можешь не прикрываться, – усмехнулась она, – я уже всё видела.
Я почувствовал, как кровь прилила к щекам.
– Это ты посылала мне эти сны? – Как говорится, лучшая защита, это нападение. Не хочу думать, что она там видела.
– С чего бы мне посылать сны тому, кого я не знаю?! – возмутилась Маргарита.
– Когда играла с лампочкой и телевизором, тебя это не смущало!
Напряжённая атмосфера между нами растворилась окончательно. Как будто это был не разговор призрака и человека, а обычное знакомство совсем обычных мужчины и женщины.
– Ты бы видел своё лицо! – рассмеялась Маргарита, на её щеках появлялись ямочки.
– А как иначе на такое реагировать? – нервно усмехнулся я.
– Ладно, храбрец, – она резко прервала смех. Я напрягся: меня всегда пугали резкие смены настроения у живых женщин, а тут призрак, и я не знал, чего от неё ожидать. Маргарита спокойно добавила: – Пойду узнавать обстоятельства нашего с тобой знакомства… при жизни.
– А мне расскажешь потом? – зачем-то спросил я. Неужто не хотел, чтобы она исчезла из моей жизни? Казалось, именно по этой причине я навестил её могилу…
Маргарита пожала плечами, а потом оставила меня.
Я громко выдохнул.
И что это, чёрт возьми, было?! Я несколько раз ущипнул себя за плечо, но не проснулся – значит это реальность.
Марго
Как мы познакомились? Что нас связывает? Почему он меня слышит и видит? Вероятно, ответы на эти вопросы известны Ангелу.
– Но мне ты не скажешь?
– Упрямец! Это нечестно!
– Как я могу доверять ему?
– Я его совсем не знаю. Или не помню…
– С чувств? – Я зацепилась за это, но Ангел замолчал. Я всё равно ощущала его присутствие: словно он дышал возле моего уха. – Неужели так сложно помочь мне найти эти чёртовы ответы! – фыркнула я, но он всё равно молчал. – Бессердечный…
Как же это бессердечно не подсказывать, зная, что я мучаюсь от неизвестности. За последнее сказанное слово я почувствовала стыд. Стыд, как и страх, сковывает и обездвиживает.
Я не знала, что меня ждёт дальше, и это незнание порождало страх, а он, в свою очередь, давал почву для злости и обиды. Я ощущала их привкус на языке, он перемешивался с моими словами, отравлял их, и мне бы следовало прикусить язык прежде, чем что-то сказать, но я всё равно говорила. Обижала, ранила, используя при этом всего одно оружие – слова.
Зов к урне давно не тревожил меня. И хотя здесь понятие «давно» не имеет значения, мне всё равно было странно осознавать, что обо мне забывали. И неважно, сколько времени прошло там, мне хотелось бы всплывать в живых воспоминаниях. Вот только кто обо мне будет помнить? У меня не было ни близких подруг, ни возлюбленного. И даже мама давно не приходила на могилу.
Я сама вернулась на кладбище, когда было темно. И тогда впервые увидела других – таких же, как я. Между могил и вдоль ограды проплывали Души. На этой волне можно было различить шёпот каждой, если настроиться и прислушаться. Какая-то Душа всё ещё была подобна человеческому облику, а какая-то представляла собой серую полупрозрачную тень без лица – ни рта, ни глаз. Я рассматривала их, но заговорить не решалась.
Сначала я не хотела ему отвечать, но обида от его нежелания поделиться со мной тем, что ему известно, среагировала быстрее, чем разум, которому, в отличие от последней, удавалось сдерживать язык.
– Не хочешь разговаривать, тогда молчи! – бросила я ему.
И он замолчал. А потом и вовсе исчез. Сложно сравнить с чем-то человеческим, но я различала его присутствие и его уход. От Ангела веяло теплом, и правое плечо слегка опускалось, словно от тяжести, а когда Ангел покидал меня, вмиг становилось холодно, словно зимой в тоненькой пижаме заходишь в комнату без окон.
Что ж, он ушёл. И я злилась ещё оттого, что сама всегда поступала так же: уходила. От проблем, от чувств, от эмоций. И от людей.
– Вот мы и встретились здесь.
Я резко обернулась на знакомый голос. Меня до мурашек осадило страхом и… болью. Это была моя бабушка. Я даже не мечтала, что ещё раз услышу её голос. Вместо того чтобы броситься к ней в объятия, я застыла. Здесь она была не такой, какой я запомнила её в последние дни жизни. Она предстала передо мной молодая, какой я видела её на чёрно-белых фотографиях в альбоме. Такая полупрозрачная, как и другие Души, которые сновали по кладбищу.
– Бабушка! – Слетело с моих губ. Ком подступил к горлу, хотелось разрыдаться, но я сдержанно улыбнулась.
– Я тебя понимаю, – кивнула она. – Так много вопросов и так мало ответов.
Я протянула руку, но та прошла сквозь неё. Бабушка покачала головой, мол, это теперь невозможно.
– Нельзя обнять того, у кого больше нет тела, – обречённо кивнула я.
– Ты ещё чувствуешь связь с человеческим миром.
Я обернулась к своей урне, рядом с которой стояла бабушкина.
– Человеческое это не только то, что осталось от твоего тела. Мёртвые живут, пока о них живые помнят.
– Я не забывала тебя! – Я посмотрела на неё.
– Я знаю, милая, знаю.
– Я ничего не помню. Ни день своей смерти, ни поминки. Лишь несколько мгновений из похорон, урывками.
– Я только спустя четыре тысячи здешних лет вспомнила день своей смерти. – Прозрачные губы изогнулись в улыбке.
Я склонила голову к плечу.
– Один земной день равен стам здешним годам. Но здесь время течёт иначе, – объяснила она.
– И я вспомню день своей смерти?
– Обязательно.
– Через четыре тысячи здешних лет?
– Это как та́м решат, – она многозначительно подняла прозрачные глаза вверх. – Каждой Душе отмерен свой срок. И на Земле, и на Небе.
– Где там?
– Там… – Она строго посмотрела на меня и помотала головой. Я почувствовала себя маленькой девочкой, которая лезет во взрослые дела.
– Все Души попадают туда? – шёпотом спросила я.
– Ты такая любознательная, – закивала она, словно что-то вспоминая, – всегда такой была.
– Ты не можешь говорить, – поняла я.
– Я ещё не там. Я выбрала сложный путь…
– Какой путь?
– Когда перед тобой встанет выбор, тебе расскажут.
– Одни вопросы… – простонала я. – Ты мне здесь больше не бабушка?
– Я такая же, как ты – Душа… – она замолчала.
Я почувствовала запах серы и насторожилась.
– Что это? – Я подняла глаза: над нами сгустились серые тучи.