Яна Ветрова – Варварин свет (страница 38)
— Что так долго! — накинулась на неё царская дочь, успевшая опустошить кубок. — Давай, шевелись! Ещё секунду простоишь так, я тебя высечь прикажу. Пятно это сначала сотри!
Любава обошла скамью, на которой лежало тело Кощея. Она бы не узнала его, если бы не волосы с косами, нитями и разноцветными бусинами. Только по рассказам Варвары и Никиты девушка знала, что страшный чародей превратился в прекрасного юношу, но до конца так и не верила. И вот лежит, бледный, руки на разорванной чёрной рубахе. Старый шрам, белый, а рядом свежая рана с запёкшейся кровью. На лице тоже кровь, почему-то на лбу, как будто стекала из носа вверх. Любава взглянула на цепь, свисающую с потолка, и покрылась морозными мурашками.
— Чего уставилась? — спросила Марья. — Хорош? Не по тебе женишок, клуша. И радуйся. Была у него одна невеста.
Марья потёрла острым мыском туфли чёрное пятно на полу. Любава, не глядя на Марью, поставила ведёрко, намочила тряпку и принялась драить пол, покрытый кровавыми подтёками. Ей казалось, что стоит посмотреть в глаза царевне, как спадёт маска Глаши, и Любава накинется на бывшую сестру, чтобы вырвать её бесстыже раскиданные по плечам волосы. Тихо, Любаша, тихо, надо сосредоточиться, а то внешность и правда не удержишь — кто тогда Кощея спасать будет. С крысой белобрысой потом разберёмся…
Раздался стук в дверь. Зашла недовольная Фимка — тоже с ведром и тряпками, поклонилась Марье Ивановне:
— Царь-батюшка вызвать изволили…
— Ну и что встала? — раздражённо прикрикнула Марья.
Фимка, старательно не глядя на лавку, подошла к Любаве и зло прошипела:
— Ты что, даже порошок не добавила, дурища?
Любава скрипнула зубами и старательно закивала, пряча глаза. Женщина вытащила из широкого кармана передника коробок, и Любава запоздало поняла, что в её карманах тоже что-то лежит. Служанка высыпала в своё ведро синий порошок с жёлтыми вкраплениями. Вода вспенилась, яростно запахло лимонами. Любава знала запах — Варвара приносила жёлтые пупырчатые плоды и настаивала, что их нужно класть в чай. Так, видите ли, в каком-то далёком царстве-государстве делают.
— Иди отсюда, тут я буду мыть, — огрызнулась Фимка. — Найди что полегче и не поднимай головы от работы! Нас всех из-за тебя накажут!
Любава встала, чтобы поискать грязь поближе к чародею — нужно же как-то подобраться! Там стояла Марья, крутила в руках одну из бусин в волосах Кощея. Ах, духи Нави! Время идёт! За окнами вечерело, свет из витражей приобрёл тёплый оттенок и превращал синие блики в зелёные.
— Эй, клуша. Ты, первая. Сюда.
Любава подошла к Марье, старательно глядя в пол.
— Вторая клуша вот-вот в обморок хлопнется. А ты, смотрю, мёртвых не боишься. Правильно. Вред только от живых. Смой кровь. Хочу на него во всей красе полюбоваться перед тем, как мы тело сожжём.
Любава не поверила своей удаче и отвесила ненавистной сестре низкий поклон. Та довольно улыбнулась и направилась к столу, очевидно, за новой порцией красного вина. Любава, оглянувшись на Фимку, дрожащей рукой вытащила из-под одежды длинную цепочку, откупорила хрустальный бутылёк и, прикрывая сосуд тряпкой, уронила первую каплю мёртвой воды на рану.
Существо в мантии вышло из костра, смахнуло пламя с подола обратно на брёвна. Пока оно шло к Варваре, под его босыми ногами вырастала свежая зелёная трава. Жабье лицо склонилось над едва дышащей девушкой и квакающе произнесло:
— Наследила.
Варвару обдало удушливым острым запахом болиголова, и она задержала дыхание. Смертельный яд, хоть это она из дурацких свитков запомнила. Существо чёрными пальцами взялось за плечи Варвары и повернуло её к кровавой дорожке. Слюдяное плато стремительно покрывалось травой, и скоро не осталось ни одного следа, оставленного Варварой. Трава приятно холодила нестерпимо ноющие подошвы ног.
Существо похлопало девушку по плечу. Варвара сглотнула и повернулась обратно. Кот-кикимор вжался в Варварины ноги и беззвучно показывал клыки. Жабья пасть открылась, выпустив новое облако яда.
— Пришла, человеческая дочь? Величаешь моё — своим? Знай же, что я — великий Кау, щедр. Я даю тебе позволение сейчас же вернуться живой к живым.
— П… приветствую тебя с миром, великий Кау, — проговорила Варвара. Она хотела бы говорить громко, но голос сорвался на шёпот. — Я не могу принять твой дар, ибо без того, за чем я пришла, распадётся моё сердце.
Жаба захохотала грудным смехом.
— Жалкая человеческая дочь! Ты не знаешь цену.
— Назови же её! — сказала Варвара. Ноги готовы были подкоситься.
— Душа стоит души, — квакнул Кау.
— Тогда… У меня есть, чем платить. Только верни душу Кощея в его тело! Прошу тебя, о великий Кау!
— Нет, это презабавно! — без какого-либо намека на кваканье воскликнула жабья голова. — Во-первых, неужели ты думаешь, что восемнадцатилетняя девичья душа стоит столько же, сколько душа великого тысячелетнего чародея?
— Все души равны, — твёрдо сказала Варвара. — Об этом написано в древних текстах.
— О, она ещё и читает! — поразился Кау. — Н-да, давно меня так не развлекали!
Существо отошло к костру, погрело руки над пламенем и потёрло ладонями жабью морду. Варвара во все глаза смотрела, как бородавчатая кожа разглаживается и под капюшоном выступают человеческие черты.
— Сядь со мной, человеческая дочь, — приказал Кау и опустился на траву, скрестив ноги.
Варвара села напротив, скопировав его позу. Кышка подбежал, спрятался у неё за спиной. Лицо существа приобрело совершенно непримечательную внешность. Из-под капюшона свешивались тусклые песчаного цвета волосы. Нельзя было угадать возраст по гладкому вытянутому лицу, не сохранившему ни единой жабьей черты. Лишь одна морщина пересекала пространство между бровями.
— Ты многое прошла, смертная девушка. Ради чего?
Он поднял руку, так и оставшуюся чёрной, и поманил из темноты сияющий огонёк. Грудь Варвары сдавило, а сердце стучало где-то в горле. Душа села на вытянутые пальцы Кау.
— Увлечённый исследователь. Безжалостный воин. Мастер-чародей. Мужчина, проживший тысячу лет и видевший то, что не вместит и сотня человеческих жизней. Что ты такого ценного хочешь дать ему, Варвара?
— Жизнь, — тихо сказала девушка.
— Жизнь с юной черноглазой чародейкой? — усмехнулся Кау. — Боюсь, и это у него уже было. Ты так изранена и продолжаешь причинять себе боль лишь ради своих мирских желаний.
— Это не ради себя, великий, — ответила Варвара. — Эта тысяча лет… Тысяча лет без сердца! Без вкуса, без интереса, без любви! Неужели он не заслуживает прожить одну обычную человеческую жизнь?
— А может, он заслуживает покоя? — спросил Кау, поигрывая пальцами, словно щекоча присевшую на них душу.
Варвара сжала губы и стукнула кулаком по траве.
— Да что вы все заладили! Его кто-нибудь спросил?! Разве же он потерял интерес! Разве же душа его не рвалась обратно из птичьего клюва! Разве он оставил бы родной мир на растерзание Синемордому?! Если бы у кого угодно, да вот у тебя хотя бы, был выбор, умереть или пожить ещё, ну неужели ты выбрал бы покой?!
Два красных огня в упор смотрели в её глаза. Варварины щёки запылали, она опустила взгляд и поднесла руки ко рту, но слова уже вылетели.
— Удивительно… — тихо сказал Кау, разглядывая девушку.
— Прости, о великий, — выдохнула Варвара.
— Неужели тебе не страшно? Это глупость или безрассудство юности? Я видел грозных воинов, плачущих у меня в ногах. Я видел великих царей, дрожавших от одного моего вида. Я видел женщин, бросавшихся с этого плато во тьму, только бы не стоять радом со мной…
— Мне страшно, — сказала Варвара.
— И всё же…
— И всё же я буду просить тебя, пока могу: верни душу Кощея! Я останусь здесь вместо него! Прошу тебя! Времени нет!
Варвара хотела удержаться от слёз, но их было не остановить. Хотя бы не всхлипывать так громко, ох, Варвара! Кау потянулся длинными пальцами свободной руки и дотронулся до одной из окровавленных стоп девушки, потом до второй. Мурашки побежали по коже, и боль прошла, а раны затянулись.
— Времени нет в кругу Кау, — сказало существо. — Время не властно над миром Смерти.
Варвара провела рукой по груди — следы кошачьих когтей тоже пропали.
— Во-вторых, — сказал Кау, — и это уже не шутка. Есть законы.
— Не ты ли их придумал?
— Без правил всё развалится. Вселенная тяготеет к хаосу, и нужно соблюдать равновесие. Кощей много чего натворил такого, что смертным не должно сходить с рук. Его действия в Яви резонируют — отражаются — в Нави. Два мира, две стороны сущего, между которыми Кощей постелил соломку, чтобы не больно было соприкасаться! Покой дал он смертным в Яви — стоило ли лезть ради этого в мироустройство?
Варваре было, что на это ответить, но она боялась сказать лишнего. Вдруг у великого Кау благодушное настроение — это временное? Вернётся жабий лик, тогда всё пропало. А так — хоть капелька надежды!
Кау тем временем крикнул в темноту:
— Сирин, моё чудовищное дитя, пойди сюда!
Из темноты, распугав сияющие души, вылетела птица и уселась на плечо существа. На совином теле, среди перьев, там, где должен был быть клюв и круглые птичьи глаза, помещалось сморщенное лицо младенца, готового вот-вот расплакаться.
— Подари мне перо, о прекрасная, — сказал Кау, и Варвара по интонации поняла, что это был приказ, а не просьба.
Из-под перьев высунулась пухлая детская ручка и вручила хозяину белоснежное перо. Перед Кау появились золотые весы. На одну чашу он положил перо Сирин, и вторая поднялась выше.