Яна Ветрова – Птичья Песня (страница 47)

За дверью обнаружился еще один зал поменьше первого, большая часть которого была отгорожена решеткой с толстыми прутьями. В углу за столиком посапывал усатый толстячок в форме. Полицейский снял с меня наручники и бросил их на стол. Усатый подскочил, разбуженный громким звуком. Из камеры раздалось ворчание. Охранник провел рукой рядом с решеткой, и пара прутьев разошлась, образовав проход. Стоило мне пройти внутрь, как прутья замкнулись за моей спиной. Полицейский ушел.

Камера была освещена тусклым светом закрепленного под потолком шара. В одном углу в плечом к плечу сидели две женщины и, накрывшись одним покрывалом на двоих, тихонько перешептывались. Рядом, завернувшись в такое же покрывало, спала грязная старуха с растрепанными волосами. Молодая полная женщина сидела у решетки, обняв себя за ноги, и напевала, покачиваясь. Низкая деревянная стенка в другом углу скрывала туалетную яму. Меня замутило.

– Первый раз, что ли?

Я обернулась на голос. Усач-охранник качал головой.

– Обед ты пропустила. Вечером отправят всех в новое здание. Бери, вон, покрывало из кучи и спи, что тут еще делать.

Сам он зевнул и, прислонившись к стене, засопел как ни в чем не бывало.

Я нерешительно потянула покрывало из кучи посреди камеры. От него несло псиной, но каменные стены распространяли холод, и мне пришлось, подавив отвращение, закутаться в потертую шерстяную ткань. В голове было настолько пусто и одновременно напряженно, что если бы можно было запустить туда теннисный шарик, он стал бы с нечеловеческой скоростью метаться от стенки к стенке. Монотонный шепот двух женщин незаметно погрузил меня в неспокойный сон, в котором я, увлекаемая тяжелым рюкзаком вниз, тонула в темной воде среди красных яблок.

Я проснулась от того, что хлопнула дверь и охранник крикнул:

– Па-адъем!

Из-за искусственного освещения было невозможно понять, сколько времени прошло. Я с радостью кинула покрывало обратно в кучу. По крайней мере, оно выполнило свое предназначение и согревало меня, пока я спала.

– По одной на выход, – распорядился уже знакомый румяный полицейский, – Ари! Тун, Тео! Эйк! Пять-девять-одиннадцать!

Две женщины из-за агрессивного макияжа и роскошных темных кудрей казались близняшками. Они обе были одеты в черные шаровары и узкие кружевные кофты с низким круглым вырезом. Я ссутулилась и прошла последней в образованный разъехавшимися прутьями проход. Внезапно оживился тетушкин голос и посоветовал выпрямиться и идти с гордо поднятой головой, как королева к гильотине. Я споткнулась и случайно толкнула старуху, шедшую впереди меня. Та сразу заголосила, а полная женщина начала истерично смеяться. Полицейский рявкнул:

– Молчать!

Воцарилась тишина. Усатый толстячок качал головой, а я мечтала провалиться сквозь пол. Тоже мне, королева выискалась!

Полицейский сковал нас одной цепью, вывел из здания и поместил в большую крытую конную повозку, разделенную решеткой на две узкие секции, в одной из которых уже толкалась дюжина мужчин. Тун и Тео вызвали в мужской половине возбужденные перешептывания, кто-то засвистел, и одна из женщин кокетливо повела плечами и послала в воздух поцелуй. Полицейский прикрикнул, что еще один звук – и завтра все останутся без еды. Старуха забеспокоилась, заметалась в узком пространстве, но женщина шикнула на нее, и та затихла.

Небритый мужичонка все не унимался и шептал что-то, звал, прижавшись лбом к прутьям решетки, которые были слишком узкими, чтобы просунуть сквозь них руку. Кто-то беспрестанно чихал, в перерывах между чихом кляня всех богов. Повозку трясло меньше, чем прицеп, копыта лошадей размеренно стучали по булыжнику. Я прислонилась к стенке и выглядывала в узкое боковое окошко под потолком. Солнце только зашло, алое закатное небо освещало крыши. Я представила себе, как, отражая закат, бегут красные воды Чернильной реки сквозь темные холмы, а в низинах светятся желтыми огнями окна домов. Семьи сидят за столами, в кружках дымится мятный чай. Алина сейчас тоже пьет чай, смотрит, как в соседнем доме гаснет и загорается свет, и вдыхает аромат цветущих лип. Я закрыла лицо ладонями и постаралась не всхлипывать слишком громко.

Я поняла, что мы проехали мост над рекой, потому что затихшая на время связь с колдуном снова дала о себе знать. Я ощущала, как приближается пульсирующий комок злости, ожидающий моего возвращения. Повозка свернула, вновь отдаляясь от дома колдуна. Я встряхнула плечами, сбрасывая с себя чужие чувства.

В новом здании тюрьмы, похожем на большой упорядоченный муравейник, нас снова зарегистрировали и поместили в общую камеру больше предыдущей, которая уже была населена не менее чем тремя десятками женщин разных возрастов. Старуха, растолкав всех острыми локтями, первой подбежала к куче покрывал, схватила одно и пристроилась у стены. Все углы были заняты, и мне пришлось ютиться у туалетной стенки. Похоже, в новом здании была нормальная канализация, и запах стоял не такой ужасный, как в старом, но я была даже рада собачьему духу покрывала.

Лампу под потолком выключили, в окно светил уличный фонарь. Я накрылась с головой и закрыла глаза. Сидеть на жестком полу было неудобно, я никак не могла устроиться. В голове проносились кадрами сегодняшние события, обрывки фраз, лица и имена, перемешанные с картинками из «Учения о всяких тварях неразумных». Птица с руками бежала за мной на длинных аистовых ногах, чтобы надеть наручники, а медведь с лицом полицейского светил фонариком в лицо румяной продавщице яблок. Я проваливалась в мешанину образов и резко просыпалась от того, что кто-то храпел. Только я задремала в очередной раз, как кто-то схватил меня сзади за шею, зажал рот рукой и прошептал:

– Тихо, тихо, девочка, не шуми.

Меня окутал приторный запах дешевых духов. Тут же второй человек сел мне на ноги. Это была одна из тех ярко накрашенных женщин из камеры в старой тюрьме. Я схватилась за локоть, зажимавший мою шею, вывернулась и пнула наугад, попав ногой во что-то мягкое. Раздался приглушенный вздох. Шею сдавило сильнее, и я захрипела, втягивая воздух.

– Тихо, говорю же, – зашептал голос в самое ухо.

Я замерла. Вторая женщина вывернула мои карманы, ощупала одежду, проверила, нет ли у меня цепочки на шее, колец или сережек, и разочарованно прошептала:

– Говорила же, ничего.

Оглянувшись, она добавила:

– Смотри, какие тапки! Может, поменяться?

Вторая женщина шикнула на нее:

– Заткнись, Тун, потом еще с господином объясняться! – и тут же шепнула мне в ухо: – Ну извини, подружка, не держи зла. Мы уже уходим.

Два силуэта отошли и сели у стенки. Одна из женщин тихо смеялась, а вторая пыталась закрыть ей рот рукой. Храп затих, кто-то проворчал, перебросился парой фраз с соседкой. Меня трясло, словно я вышла из воды на ледяной ветер, а сердце колотилось так, как будто перед этим я плыла наперегонки со стаей акул. Ну что, едко спрашивал злой голос в голове, тут лучше, чем у колдуна? Скучно было жить в отдельной комнате и гулять по прилизанному старому городу. Зато теперь как весело, делить тюремную камеру с проститутками и попрошайками! А это прекрасное вонючее, пропитанное потом сотни заключенных покрывало!.. Сидела бы тихо и дожидалась, пока окончательно надоешь колдуну, попросила бы Робина помочь. Теперь неизвестно, когда за тобой кто-то придет.

Я снова заплакала. Как Робин узнает, что я здесь, если у меня только номер? Может, нарушить условие игры и назвать свое имя? И что тогда, они вызовут колдуна в тюрьму? Или отправят ему по почте письмо, которое будет лежать в ящике, пока не сгниет?

Утром привезли огромную кастрюлю. Все по очереди, не толкаясь, подходили к открывшемуся в решетке отверстию и получали от жизнерадостного человека в сером фартуке миску, в которой посреди серой каши с комками торчал кусок хлеба.

Комки в каше оказались картошкой. Каша была пересолена, картошка не доварилась. Если что, мрачно думала я, можно будет устроиться кухаркой в тюрьму и разнообразить рацион заключенных чем-нибудь горелым. Голова была тяжелая, заполненная мутным варевом вчерашних мыслей. Я выудила хлеб и жевала его. Подошла вонючая старуха и робко спросила, буду ли я доедать. Я протянула ей миску, а она щедрой рукой отломила мне половину своего хлеба. Скоро вернулся человек в фартуке и собрал миски в пустую кастрюлю.

– Тео и Тун! – прокричал полицейский. – На выход! За вас внесли залог.

– Я же говорила! – радостно воскликнула одна из женщин и побежала к выходу.

При свете дня обе они выглядели гораздо менее привлекательно, чем вечером. Хоть они вели себя, как девчонки, обеим было за тридцать, да и ночь в камере не прибавляет красоты. Я расчесала волосы пальцами, помассировала виски.

– Пять-девять-одинадцать!

Я вскочила, сбросив покрывало. Ну скажите же мне, что вы решили, что ночи в камере достаточно за одно украденное яблоко! Я вышла к вчерашнему длинноногому румяному полицейскому.

– Не надумала говорить? – спросил он, надевая наручники. – Нет? С господином начальником полиции сразу передумаешь!

Светлые коридоры и лестницы привели нас к служебным помещениям. Мимо проходили полицейские, за дверями кто-то недовольно кричал, плакал, монотонно бубнил, переругивался. Мы остановились у двери с золотой табличкой. Полицейский постучал, в ответ донеслось приглушенное: «Заходите». Полицейский открыл дверь.