Яна Тарьянова – Вторая молодость Валентины Петровны (страница 1)

Яна Тарьянова, Майя Майкова

Вторая молодость Валентины Петровны

Пролог. 21 декабря 1972 года

Он разыскивал Валентина весь день, но тот ускользал, как будто не желал разговаривать, предчувствовал, что последствия беседы изменят более-менее устоявшуюся жизнь. Они разминулись в спортзале – напарник ушел чуть раньше, Александр только тренера по боксу застал, хотя по расписанию физразминка должна была длиться еще полчаса. В столовой, где царила атмосфера грядущего Нового года, Валентин тоже не появился. На КПП сказали, что в город он не выходил, и Александр методично прочесал заснеженный парк, добравшись до огороженного дольмена – «а вдруг исследователи пространственно-акустического коридора привлекли Валентина к очередному эксперименту?» – и проверил все кабинеты, где мог проводиться внеплановый инструктаж. Он трижды стучал в дверь Валькиной квартиры в жилом корпусе, и пробежался по стадиону, заглянув в уголки под трибунами. На всякий случай – а вдруг напарник где-нибудь присел и задремал?

Территория НИИ военно-политического прогнозирования и изучения хронологических процессов была огромной. Здесь соседствовали корпуса аналитиков, физиков и прогнозистов, располагался архив материалов по пространственно-временным перемещениям. Жилые здания, столовая, стадион, два дольмена – один реконструируемый, а второй отлично сохранившийся – помещения для вспомогательного персонала и владения полковника Буравчика, где потребляла электроэнергию то ли работающая, то ли неправильно работающая машина времени. Найти того, кто хочет спрятаться – или закрутил роман с какой-нибудь девицей из персонала и скрывается от бдительного начальственного взора – было практически невозможно. Александру повезло вечером, около шести, когда на город и НИИ опустилась ранняя зимняя темнота и поиски на открытом пространстве потеряли смысл.

Он столкнулся с Валентином в галерее между административными корпусами, возле новогодней елочки, украшенной шарами и «дождиком». Напарник шел быстро и целеустремленно, обернулся на окрик, а на предложение поговорить, буркнул:

– Потом. Меня Буравчик срочно вызвал.

– Что ему надо? – заинтересовался Александр.

– Не знаю. Сказал, что у него для меня важное известие.

– Только для тебя?

– Да.

Это было странно – по служебной надобности всегда оповещали их обоих. Все эксперименты проводились в дневное время. Решили начать подготовку к перемещению по индивидуальной программе?

Александр пошел рядом с Валентином, подстроившись под шаг. Их отражения мелькали в огромных окнах слева и отполированных мраморных колоннах справа. Валентин искоса глянул на него, спросил:

– А тебе что надо? В двух словах.

Момент был неподходящим, но Александр решил, что откладывать объявление намерений нельзя – промолчи сейчас и Валентин потом сочтет это признаком неискренности. Зная, что здания института нашпигованы подслушивающими устройствами, Александр на всякой случай перешел на испанский – авось пропустят мимо ушей фразы на чужом языке – и сообщил:

– Я хочу жениться на твоей сестре. Я еще не сделал ей предложение, но вчера, когда мы сидели в кафе после кино, она благосклонно выслушала мои намеки. Я прошу у тебя ее руки, прежде чем официально посвататься.

– Нихт.

– Почему? – удивился Александр, сменив язык на английский.

Валентин остановился перед лестницей на второй этаж, ответил по-немецки:

– Ей нужна спокойная жизнь. Нормальный муж. Мы не принадлежим себе. Завтра нас отправят в машину времени, в дольмен или в командировку. Велик шанс не вернуться. Любой из нас может сойти с ума. Зачем Вилке такой муж?

– Я ей нравлюсь, – вернувшись к испанскому, ответил Александр. – А если убьют… будет пенсию получать. Хорошее подспорье. С ума сойду или паралич разобьет – в казенной больнице запрут. Ухаживать за лежачим не придется.

– Нихт, – повторил Валентин и побежал вверх по лестнице.

Александр стиснул кулаки, подавляя желание догнать, остановить, ударить, вбивая силой свою правоту. Он не ожидал такой реакции. Был уверен, что напарник обрадуется возможности породниться, заулыбается, помчится к Буравчику, чтобы выпросить увольнительную. Что они немедленно пойдут к Валентине, где после предложения руки и сердца начнут планировать подготовку к скромной свадьбе.

На глаза наплывало багровое марево. Валентин перешел в категорию «помеха». Пока еще не враг, но помеха, которую надо устранить.

Александр вспомнил инструкции психолога, начал дышать размеренно, считал вдохи и выдохи, сбивался, концентрировался на мысли: «Надо ему еще раз все объяснить. Он не понял. Он поймет». На втором этаже скрипнула дверь. Александр навострил уши, услышал голос Буравчика.

– Окажем всяческое содействие. Чем быстрее вы ее опознаете, тем быстрее товарищи начнут действовать.

Валентин что-то неразборчиво пробормотал.

– Я сейчас разыщу старшего лейтенанта Щукина, распоряжусь, чтобы он вас сопроводил.

– Он внизу. Я ему скажу.

– Возьмите служебную машину. Когда вернетесь, пусть товарищ Щукин мне позвонит. Мне надо будет с ним кое-что обсудить.

Багровое марево схлынуло, смылось любопытством. Александр поднялся на пару ступенек. Цоканье подкованных туфель Валентина приблизилось, он начал спускаться. Александр спросил, стараясь не повышать голос:

– Что случилось?

– Вилка умерла, – глухо ответил напарник. – Час назад. Сосулька с крыши упала. Убила на месте.

– Не может быть… – помотал головой Александр.

– Вышла с работы, на ступеньках возле проходной умерла, – продолжил Валентин. – Буравчик сказал – не мучилась. Мгновенная смерть. Надо ехать в морг. Надо ее опознать.

– Да, – согласился Александр, надеясь – в морге выяснится, что произошла ошибка. – Сейчас возьмем машину и поедем.

Глава 1. Валентина. На склоне лет

После смерти мужа Валентина Петровна сначала испытала облегчение – уход за лежачим инвалидом отнимал много сил и держал в постоянном напряжении – а потом погрузилась в безбрежное море апатии. Утратила и без того плохой аппетит, замкнулась в пределах квартиры, изредка выходя в магазин за продуктами, перестала уделять должное внимание уборке и раздражалась, если кто-то пытался с ней поговорить, нарушая долгожданное и драгоценное уединение.

Она не читала ни бумажные, ни электронные книги, только иногда слушала аудио и музыку. Не включала телевизор: наконец-то можно было не видеть и не слышать рекламу, бесконечные новости и передачи о загадках, шокирующих гипотезах, политических тайнах и прочей псевдонаучной и псевдоисторической чепухе, которую муж потреблял едва ли не круглосуточно – на протяжении двадцати, если не тридцати лет.

Возможно, она бы просто зачахла, соскользнула в пучину депрессии и утратила здравый рассудок, но случилось происшествие, заставившее ее встряхнуться и начать действовать. В шкафу обрушились полки. Все три сразу. Сначала упала верхняя – крепления не выдержали тяжести стопок бумаги – а за ней полетели и следующие, распахнув дверцу шкафа и вывалив на пол накопленные мужем богатства. Вырезки из журналов «Огонек» за 1988-1999 годы, пожелтевшие газеты «Известия» и «Социалистическая индустрия», еженедельники «Собеседник» и «Аргументы и факты». Тетради по девяносто шесть листов, исписанные убористым почерком с вклейками особо важных вырезок, ксерокопии, видеокассеты и переплетенные журналы «Техника – молодежи» и «Наука и жизнь».

Валентина Петровна посмотрела на тетради, вырезки и подшивки, разбросанные по всей комнате, и наконец-то расплакалась. Не от тоски по почившему супругу. А от бессмысленности плодов бытия. Муж оставил после себя никому не нужные бумажки с записями о политических заговорах и теориях экономического террора, а она и того не оставит – ничем никогда не увлекалась. Училась, работала, досматривала лежачих родственников – какое уж тут хобби? Ни вышивки, ни прочего рукоделия никто бы не потерпел – покойные свекровь и бабушка отличались тяжелым нравом, позволяли и заставляли делать только что-то полезное.

Она выплакалась, умылась холодной водой и отправилась в магазин за прочными мусорными пакетами. Купила подороже, а толку не было – вроде и прочные, а дно прорывалось, расходился шов. Валентина Петровна завязывала мешки дополнительным узлом снизу, собирала бумаги, складывала, приподнимала, проверяя: разорвется или нет? Машинально цеплялась взглядом за буквы, складывающиеся в слова: «ускорение», «избавить социализм от деформаций», «всевидящее око на однодолларовой банкноте», «кто убил Кеннеди», «создание мирового царства антихриста», «роль иллюминатов в распаде СССР». Интересы у мужа были разносторонними, факты и теории он постоянно озвучивал вслух, раздражаясь от того, что Валентина не хочет обсуждать животрепещущие политические и экономические вопросы, и откровенно злился, когда она приглушала бьющий по ушам звук телевизора.

– Как так вышло? – спросила она у себя и у бумаг. – Он же был нормальный, когда я за него шла. Вначале хорошо жили.

Сказала и осеклась. А хорошо ли? Замуж она вышла поздно, в двадцать девять лет, свекровь ее в лицо перестарком называла, предрекала, что родить не сможет. Родить не вышло, хотя врачи говорили, что Валентина здорова, а мужа свекровь к врачам не пустила, сказала, что уж он-то точно не бесплоден, это она порченая.