Яна Смолина – Мой ласковый хищник (страница 1)

Яна Смолина

Мой ласковый хищник

Глава 1

Я тяжело повалилась на стул, не зная, как воспринимать услышанное. Сил оставалось только на то, чтобы бездумно смотреть перед собой. Ворох мыслей в голове выделял одну фразу и повторял её словно сломанный магнитофон: «Вы признаны виновной. Заседание окончено.»

Адвокат, сидящий рядом, коснулся моего плеча. Вздрогнула.

– Попейте, Юля, – мужчина участливо передал мне стакан. – Мы обязательно обжалуем решение суда. Не опускайте рук.

– Мы уже подавали апелляцию.

– Подадим кассационную жалобу.

Я не ответила. Какой смысл что-то ещё делать, если и так всё ясно. На мне теперь крестом повиснет эта судимость, и от неё не отмыться. Но не это самое страшное. Вдобавок ко всему я должна ещё и компенсацию выплатить. А таких денег у меня нет.

– Два года, – проговорила я, не узнавая свой голос. – Два года.

– Условно, – уточнил Павел Сергеевич. – Могло бы быть и хуже. Но не стоит терять надежды. Борьба только началась. Вы не совершали этого преступления и не будете отбывать наказание. Я убеждён.

Посмотрела на него исподлобья поверх очков. Хотелось верить, что он действительно сочувствует и дело не только в гонораре за работу, на который ушли все сбережения. У меня больше нет ни финансовых, ни моральных ресурсов продолжать все эти тяжбы. И с каждой секундой я всё острее осознаю, что мне конец.

Родные, знакомые и коллеги, которые свидетельствовали в пользу обвиняемой, стали окружать меня, желая утешить. Мама плакала, прижимая мокрый платок к глазам, а мне хотелось бежать. Вырваться из этого кошмара. Ведь я ни в чём не виновата.

Подписала одну бумажку, другую, выслушала инструктаж, а когда работник суда всучил мне памятку, посмотрела на неё невидящим взглядом.

Что он сказал? Испытательный срок? Нужно отмечаться? Подождите! Куда? Что? Я не понимаю!

Слёзы хлынули из глаз потоком, когда я, зависнув в одном из многочисленных коридоров инстанции, поняла, что свернула не туда и заблудилась. Прижалась к стене, медленно сползла по ней, усаживаясь на пол, зарыдала в голос.

Полагаю, эти стены и не такое видали. Потому что проходящие мимо люди не обращали на меня никакого внимания.

Несколько секунд после пробуждения следующим утром я пребывала в обманном забытьи. Мне было легко и хорошо. Я помнила себя счастливой эти несколько секунд, помнила, что у меня есть любимая работа, куда я собираюсь пойти, что там ничего не произошло, и на мне не висит условный срок. Но когда мозг окончательно проснулся, и события последних дней всплыли в нём отчётливой картинкой, я замерла. Тело вдруг стало тяжёлым, глаза предательски защипало, к горлу подступил ком.

Нет! Нет! Нет! Зачем я проснулась?! Зачем этот день начался?! Почему я не окочурилась прямо в зале суда от разрыва сердца?! Всё неправильно! Не со мной! Dio, quanto mi sento male! (Боже! Мне так плохо!)

Я скатилась с постели, таща её за собой, снова расплакалась и плакала бы, наверное, до самого вечера, если бы не нужно было идти на работу. Она – всё, что у меня осталось. Придётся кредит брать, чтобы выплатить компенсацию. А значит, нужно держаться за свою должность мёртвой хваткой.

Заставила себя успокоиться. Поднявшись на ноги, попробовала отдышаться. Павел Сергеевич прав. С ним или без него, но мне нужно если не на чудо надеяться, то жить дальше хоть как-нибудь. Выживать.

В отражении увидела лицо, которое с трудом узнавала. Глаза распухли от слёз, щёки раскраснелись и осунулись. Нет, Джулиана Бруновна, так нельзя. В руки себя возьми и как минимум тон нанеси, чтобы не пугать людей.

Худо-бедно привела себя в божеский вид. Надела светлую рубашку, юбку-карандаш, лодочки и отправилась на работу. Пешком. Да потому что всё рядом.

Государственный музей встретил меня очередью в кассу экспозиции. Миновав её и обойдя внушительный барочный фасад с колоннами, лепниной и каменными химерами на стенах, я толкнула невзрачную железную дверь в торце и шагнула в темноту служебного входа.

В этих стенах хранились настоящие сокровища. Культура и искусство говорили с людьми. Всякий, кто шёл в музей не из-под палки, не мог не ощущать этого. Вот и я ощущала, отрезая себя от мира в этих стенах и наслаждаясь тихим шёпотом истории прошлых столетий. Я шла через залы, в которых она обитала. От комнаты к комнате происходило неспешное повествование, которое читал всякий, кто воспринимал экспозицию не как мёртвую материю, но как ожившие страницы прошлого. Картины рассказывали о том, что было. И всякий раз, бывая здесь, я слушала их, узнавала новое. Как же хорошо. И ведь я почти забыла…

– Юля, – строгий голос моего куратора заставил вздрогнуть. – Зайди ко мне. Нам нужно поговорить.

Её тон мне не понравился. Ольга Юрьевна всегда была строга с нами, иногда даже слишком. Но теперь холодная отстранённость внушала мне ещё больше опасений. Хотя чего ещё бояться?

Полагая, что самое страшное уже случилось, я решила не впадать в отчаяние раньше времени и молча прошествовала в её кабинет.

Невысокая брюнетка лет пятидесяти в строгом чёрном костюме и с ярким макияжем обошла свой стол, но не села. Подняв с него листок бумаги, она продолжила:

– Это всё ужасно, – бумага беспокойно шелестела в её руках. – У меня до сих пор в голове не укладывается, как ты могла допустить подобное. Тебе ведь известны правила, Юля.

Она посмотрела на меня. И если бы осуждающим взглядом можно было убить, я бы точно уже находилась при смерти.

– Мне нет оправдания, – проговорила я дрожащим голосом, чувствуя, как отчаяние снова запускает везде свои щупальца. А ведь я только-только немного успокоилась.

Женщина неодобрительно оглядела меня.

– Действительно. Забыть главное правило техники работы с ценными экспонатами. Уму непостижимо! Хотя с твоими навыками и неудивительно. Ты всегда очень невнимательно относилась к работе. Всё. Не хочу больше об этом говорить. Ты будешь подавать кассацию?

Мне хотелось ответить другое. Хотелось сказать, как несправедлива она по отношению ко мне, как неправа. Но она была права. И даже если учесть, что я все годы работала без нареканий, осознавая, с чем имею дело. Моя последняя оплошность перечеркнула все успехи.

– Боюсь, это ни к чему, – ответила, мысленно считая до десяти, чтобы не дать волю раздражению.

– Согласна. Ты только время потеряешь и деньги, которых у тебя нет, – она сделала паузу и продолжила, как мне показалось, злорадно. – Нет и не будет.

Она положила на стол перед собой листок и подтолкнула его ко мне.

– Что это? – спросила я, ощущая, как холодеют руки и ноги.

– Читай. Или мне сделать это за тебя?

Я приблизилась, не веря тому, о чём кричал мне внутренний голос. А ведь я была неправа. Хуже может быть всегда. Но нет, только не это!

– Я что, уволена? – спросила срывающимся голосом, подбирая дрожащей рукой приказ со стола начальницы.

Глава 2

Он выпал из моих рук, когда я прочитала сухие строчки.

Как? Как такое возможно? Я подняла глаза на куратора. Она глядела на меня с ликованием. Теперь я видела, что она меня ненавидит. Люто ненавидит. Но за что, понять не получалось, как бы я ни старалась.

– Поступил приказ из минкультуры, Юля, – проговорила она, с наслаждением чеканя слова. – Им нет интереса разбираться. Сказано было прямо: уволить без права восстановления.

– Но что же мне теперь делать? – спросила я в пустоту. На миг показалось, что я совсем одна в комнате, и её стены сжимаются, загоняя меня в ловушку.

Пришлось схватиться за подлокотник кресла, которое стояло чуть позади меня. Триста тысяч долларов. Каждое слово отдавалось молотом в голове, а я чувствовала, что начинаю задыхаться. Триста тысяч долларов я должна выплатить в счёт компенсации потери. Но как? У меня ведь больше нет дохода. Зато есть условный срок и долг величиной со стоимость квартиры в элитной новостройке.

Когда зазвонил телефон, я с ужасом уставилась на экран. Что опять? Новый удар? Давайте, добейте меня, чтобы не мучилась. Несколько секунд смотрела на экран, не желая начинать разговор с мамой. Наверняка звонит, чтобы утешать. Снова. Не стала принимать. Боюсь, не выдержу и разревусь, если слёзы ещё остались. Похолодевшей рукой смахнула настройку звука на бесшумный режим. Подняла с пола заявление, поднялась сама. Молча на автомате развернулась и зашагала к выходу, чтобы идти в отдел кадров, как было велено.

– Юля! – куратор остановила меня на пороге. – Я бы на твоём месте уехала из этого города. Здесь тебе точно ничего не светит, зато в глубинке будет шанс закрепиться. Подумай.

Я кивнула, не желая больше говорить с ней и, сглотнув слёзы, вышла из кабинета.

Придя в себя через несколько дней, я почти сразу осознала простую истину: ни одно культурное учреждение не возьмёт теперь на работу специалиста с такой репутацией. Да, у меня к двадцати пяти годам имелся неплохой опыт в сфере реставрации, но обо мне предупредили. Предупредили всех. И меня волновали два вопроса: кто это сделал и для чего.

Вернувшись домой с очередного собеседования, я со злостью швырнула сумку в угол коридора и за пару шагов пересекла гостиную, скрываясь в своей комнате. Больше не плакала, как это ни странно. Или переживания улеглись, или слёз не осталось. Одно из двух.

Короткий стук в дверь вынудил поднять глаза. Через секунду оттуда показалась мамина голова.